Из-за волос, мерзко прилипших к шее, щекам и плечам, Пенни походила на еле живую тонущую крысу. Собственно, чувствовала она себя так же.
– Я думал, ты… – Итан не решился продолжить.
Пенни на миг показалось, что его глаза повлажнели.
– Что именно ты пыталась сделать?
– Заснуть. – В какой-то степени ей это удалось. – Снотворное ведь для этого придумали.
– А еще придумали, что его нельзя запивать виски. Ты хоть читаешь долбаные инструкции?
Она не ответила. Впрочем, и вопрос был риторическим.
У нее так сильно раскалывалась голова, что она почти не замечала холода. Тягостные мысли бежали по кругу.
– Когда ты впервые встретился с Далтоном, он бросал монетку?
– Что?
Пенни подняла взгляд. Глаза были пронизаны красными прожилками настолько, что казалось, она едва видит. Но она видела. Ей нужно было смотреть на Итана, потому что они оба стали настолько уязвимыми, что она распознала бы ложь по малейшему изменению в лице.
– Он бросал эту сраную монетку? – повторила она, выплевывая каждое слово.
– Не понимаю, о чем ты.
И он не лгал. Он в самом деле ничего не знал. Но от этого грязь, которой пропиталась эта история, не стала менее зловонной и липкой. Она будто попала в горло и продвигалась все дальше, но не в желудок. Она не вышла бы так же просто, как еда, распрощаться с которой можно, вставив два пальца в рот. Эта грязь распространялась по венам, подбиралась к сердцу, высушивала Пенни изнутри.
– Хотела бы я быть мужчиной…
– И как мы добрались до этого? – Итан выдохнул, проведя ладонью по взмокшему лбу.
– Женщины так уязвимы… Будь я мужчиной, все сложилось бы иначе…
– Дело не в том, – перебил он, – что есть мужчины и женщины, и даже не в том, что есть хорошие и плохие люди, ведь стопроцентно хорошие и стопроцентно плохие существуют только в сказках. В реальности – всего два типа людей: те, кто использует, и те, кого используют. И дай бог тебе ума научиться отличать одних от других.
Она долго смотрела на него, потом отвела взгляд и, поморщившись, будто испытала боль, произнесла:
– Лучше бы ты дал мне умереть…
Она замолчала. Он тоже не желал говорить, лишь проверял, чтобы она снова не отключилась. Встав с пола, он еще раз взглянул на нее, дрожащую от холода, но вполне живую.
– Поднимайся! – приказал он.
Она не пошевелилась.
– Замерзнешь же…
Она хотела позлить его, но все же встала. Он попытался помочь, взяв ее за предплечье, но она вырвалась.
– Не трогай! – крикнула она, но потом чуть не свалилась, так что ему пришлось держать ее за руки, пока она переставляла ноги через бортик ванны.
Итан не отпускал Пенни до тех пор, пока она не плюхнулась на крышку унитаза.
– Сиди, – сказал он и вышел.
Вернулся с первой попавшейся сухой футболкой, джинсами и трусами с нарисованным на них кактусом.
– Сними с себя мокрое и переоденься. – Он оставил одежду на бортике раковины, поближе к ней.
– Так и будешь стоять надо мной?
– Думаешь, я увижу что-то такое, чего не видел раньше?
Она взглянула на него исподлобья, он, тяжело вздохнув, повернулся к ней спиной. Краем глаза он увидел неловкие движения в зеркале, но не стал подсматривать.
Судя по квакающему звуку, мокрая одежда полетела в ванну.
– Приведи себя в порядок и выходи. Тебя нужно показать доктору.
– Доктору? – возмущенно переспросила она.
– Естественно. Ты же не думаешь, что можно без последствий запить целый пузырек снотворного виски?
Она не ответила.
– Не волнуйся, это проверенный человек. Никто ничего не узнает.
Она хмыкнула, спорить не стала.
– Не надейся, что я когда-нибудь поблагодарю тебя за это. Знаю, что тебе плевать на меня – ты делаешь это ради себя.
– Даю две минуты. – Итан схватился за ручку двери и потянул на себя.
– Ты такой же, как твой отец… – сказала Пенни, заставив его остановиться, – используешь людей в своих грязных целях, а потом выкидываешь, как мусор.
Он повернулся и долго смотрел на нее, сжав челюсти. Боролся с желанием задеть за живое.
– Будь это так, ты бы уже не дышала.
Чего Итану Хоупу было не занимать, так это актерского таланта, поэтому фраза, как он и планировал, прозвучала спокойно. Однако, покидая ванную комнату, он знал, что Пенни Прайс всколыхнула в нем то, что придется топить в алкоголе. Снова.
Открываю глаза. Голову пронзает тупая боль. Непрекращающаяся боль, словно маленький молоточек, бьет по глазным яблокам с внутренней стороны. Огромной лавиной на меня скатываются события вчерашнего дня: Лили, Кара, Крег, Итан. Три последних имени заставляют сердце ныть, тянут его из груди острыми клешнями.
