В ее глазах легкое недоумение и растерянность. Я убираю руку и накрываю одну другой, пытаюсь унять дрожь. Как бы к концу встречи она не приняла меня за умалишенную.
– Это ведь не твоя вина. Я рада, что ты пришла. Когда нам позвонили из фонда мистера Бэрлоу, я подумала, что это неудачная шутка, но ты здесь. – Из ее уст это не звучит как лесть, для нее это возможность выбраться из дня сурка ракового больного.
– Да, я тут. И буду сколько потребуется.
Официант приносит рагу из овощей и мяса кролика в натертых до блеска голубых тарелках. Я подвигаю одну Энн.
– Тебе нужно поесть.
– Я сейчас не хочу. Мне нехорошо. – Синяки под глазами, словно в доказательство сказанному, становятся темнее.
– Прости.
Я понятия не имею, как ухаживать за больным человеком, но хочу дать ей все, что смогу.
– Что мне сделать? Хочешь сока или воды?
– Я буду рада, если ты поговоришь со мной.
– Хорошо. Что именно ты хочешь узнать?
– Каково это? Быть знаменитой, жить в том мире?
– Тот мир…
Тот мир, а точнее этот, мир шикарных домов, дорогих ресторанов и брендовой одежды, что в теории круто, но практически так себе.
– Это тяжелая работа.
– А ты, – смущается она, – ты правда встречаешься с Итаном Хоупом?
– Да.
– Ты будешь сниматься во втором фильме? Говорят, Ричард Бэрлоу против экранизации.
– Контракт подписан. Съемки начнутся через пару месяцев. Если хочешь, мы вместе сходим на премьеру, и ты будешь рядом со мной на красной дорожке.
Она ничего не отвечает. Мы сникаем, осознавая, что она не доживет.
– Хочешь, мы еще куда-нибудь съездим? Пройдемся по магазинам, сходим в кино или… или куда угодно… Куда ты хочешь?
– Не выйдет, за мной скоро приедет мама. Мне нужно принять лекарства.
– Как родители со всем этим справляются? Твоя мама?
Боюсь, для мамы смерть Энн станет особенно сильным ударом, ведь у них всегда была неразрывная связь.
– Они стараются, делают вид, что все хорошо. Не хотят, чтобы я видела…
– Папа до сих пор читает в темноте?
Она непонимающе смотрит на меня.
– Мой папа тоже так делает, – нахожусь я.
– С тех пор как я заболела, папа ничего не читает… – Она собирается добавить что-то, но не делает этого – в отличие от меня Энн всегда знает, когда нужно замолчать.
Разговор превращается в извращенную пытку. Внутри все ноет, режет, колет и болит.
– О чем ты мечтаешь? Что бы хотела сделать? – Я собираюсь сказать: «В последние дни жизни», но прикусываю язык.
Она пожимает плечом, глядя в сторону.
– Я хотела бы увидеть Ричарда Бэрлоу, – без надежды признается она, потому что уверена, что этого никогда не случится. – Он мой любимый писатель.
– Я кое-что принесла для тебя, – говорит она. – Посмотри в книге, в середине.
Я открываю ее. В пожелтевших от времени страницах, усеянных мелким шрифтом, спрятан рисунок: пляж Санта-Моника, на который мы ездили всей семьей, когда Энн была совсем крохой. Она бегала по песку и протягивала ко мне пухлые ручки. Она обожала обнимашки, а я обожала прижимать ее к себе и нюхать макушку. Ее волосы всегда так вкусно пахли, но теперь их нет, как и той здоровой и полной жизни Энн.
– Очень-очень красиво. – По щеке течет слеза. Она все еще рисует!
– Ты плачешь?
– Нет, просто прошлое в глаз попало. – Я качаю головой и смахиваю слезы ладонью. – Я помню этот пляж с детства. Мы туда ездили всей семьей.
– Я тоже там часто бывала с родителями, – подхватывает она, – до болезни.
Слезы и неловкость прерываются громкими голосами. Один из них я сразу узнаю́ и покрываюсь мурашками. Поднимаю голову и оборачиваюсь: мама спорит с метрдотелем. Он упорно пытается ей что-то доказать.
– Что там? – интересуется Энн, ловя мой взгляд.
Я встаю из-за стола и иду к спорящим. Именно так всегда поступала мама: ввязывалась в неприятности, которые приходились на мою долю, несмотря ни на что.
– Пенни, это вы. – Ее голос звучит взволнованно, но на лице читается облегчение. – Я мама Энн.
Она осунулась, похудела и теперь выглядит лет на десять старше. У меня внутри все сжимается.
– Скажите этому человеку, что я не собираюсь устраивать скандал. Я пришла за дочерью.
– Вы знакомы? – интересуется мужчина.
– На каком основании вы задерживаете ее?
– Я не имею права пускать в зал тех, кого нет в списке постояльцев и кто не бронировал столик.
– Но она ведь сказала, к кому пришла, верно? Очевидно, имя Пенни Прайс вам известно.
– Конечно, мисс Прайс. Думаю, вышло небольшое недоразумение.
– И это все, что вы хотите сказать?
– Простите, – встревает мама, – в самом деле вышло недоразумение. У меня сегодня был трудный день, и он, к сожалению, не закончен. Позвольте мне забрать дочь, и я уйду.
Метрдотель вопрошающе смотрит на меня, так, словно я вправе распоряжаться будущим чужого ребенка. Я теряюсь, не понимая, что творится. Я ведь не родственник Энн, к тому же мне всего двадцать, совсем недавно меня и за человека едва считали.
