– Пожалуйста, не ненавидь меня, – шепчу я. Тело становится слишком легким, а голова – слишком тяжелой.
– Я не ненавижу тебя.
– Ненависть – губительное чувство, верно?
Он отвечает едва заметной улыбкой, благодаря которой становится особенно притягательным. Я хотела бы сесть к нему на колени, обнять за шею, запустить руки в волосы и коснуться губ. Я бы сделала это, если бы только подняла себя с дивана.
– Кажется, я понимаю, что ты имел в виду…
Он вопросительно смотрит на меня.
– Когда говорил, что не создан для этого мира.
– Порой я до сих пор так думаю. В конце концов, если я умру, ничего не изменится. Никто из нас не значит так много, как кажется.
– Ты много для меня значишь.
– Я? Бариста-неудачник из кофейни?
– Мы друг друга стоим. Я тоже неудачница. Раньше казалось, что я чего-то стою, что внутри заложен огромный потенциал. Но сейчас не осталось даже амбиций – главного преимущества дилетантов. Я понятия не имею, куда дальше двигаться и как.
– В свое время для меня это стало откровением. Я никогда не имел амбиций. Думаю, это нормально: не знать, кем хочешь стать и что хочешь делать, и в восемнадцать и в тридцать пять. Нормально не определять себя через работу, ведь не существует никакого вселенского замысла, а смысл жизни – в самой жизни. Я радуюсь солнечным лучам, яичнице с беконом и запаху кофе по утрам. Я попробую научить тебя этому… если хочешь.
– Почему? Почему ты так добр ко мне?
– Верю, что хороший человек – это тоже призвание.
– А я-то думала потому, что я тебе нравлюсь.
Он качает головой, не скрывая улыбки.
– Это слишком очевидно, чтобы говорить об этом. – Он опускает взгляд, щеки розовеют. – Ты ведь давно об этом знаешь, Пеони Прайс. Просто не хочешь признавать.
– Но…
– Ты знала об этом задолго до того, как попала в эту жизнь. Ты достаточно умна, чтобы понять, что парень, который выполняет за тебя работу и ничего не просит взамен, испытывает по отношению к тебе как минимум симпатию.
Я мгновенно трезвею, и волна стыда накрывает с удушающей силой.
– Прости, – шепчу я. По щекам катятся слезы.
Открываю глаза и сталкиваюсь с безжизненной реальностью.
– Прости…
На меня никто не смотрит и никто не слушает, кроме туфель Gucci с бантами…
Как только ко мне возвращаются силы и четкость восприятия, я вытираю мокрые дорожки с лица и отправляюсь в путешествие по дому в поисках выпивки. Нахожу коньяк Hennessy, который раньше не пробовала.
Отпиваю глоток, морщась. Говоря откровенно, спиртное отвратительно на вкус, но в нем определенно есть нечто такое, из-за чего к нему хочется возвращаться: возможность на время стать тем, кто ты есть, и не испытывать стыда и злости.
После нескольких глотков в теле появляется легкость, голова слегка кружится. Выхожу на свежий воздух и останавливаюсь у борта бассейна, глупо уставившись на голубое дно.
Представляю, как на следующее утро Кара находит меня мертвой, а далее о моей смерти трубят СМИ. Элайза расстроена, но быстро находит замену. Итан приходит на похороны, а потом напивается и вываливается из бара, появляясь на первой полосе таблоидов в неприглядном виде. Фанаты рыдают и приносят мои лучшие фотографии и плюшевых мишек к могиле. А потом память обо мне стирается. Пенни отчетливо видит это и просит поддаться отчаянию. Я открываю глаза и отступаю. Ранее я не знала, что можно тонуть, не падая в воду.
Что со мной такое? Что с Пенни такое? Она заставляет думать о смерти. А как же Энн? Как же Энн, умирающая от рака по моей вине?
Ричард Бэрлоу во всех смыслах необычная знаменитость. Он не носит дорогую одежду, не ездит с личным водителем и не живет в Беверли-Хиллз, Малибу или Вест-Сайде, как большинство голливудских звезд. Двадцать пять лет назад Бэрлоу с женой свил гнездышко в Ла-Верн и обитает там и после ее смерти. Ла-Верн – тихий город с населением чуть более тридцати тысяч, удаленный от суеты; город, в котором люди живут тихо и мирно, не боясь оставить входную дверь открытой.
Боб не спорит, когда я прошу не ходить со мной, но спиной чувствую его взгляд, стоя на крыльце Бэрлоу. Стучу в дверь три раза, ожидая увидеть удивленного и разгневанного писателя, однако меня встречает только тишина. Я жду, но недолго и стучу еще раз. Вздрагиваю, когда дверь резко распахивается.
– Здравствуйте, – лепечу я, пытаясь зачем-то притвориться трезвой, хотя в руках на треть пустая бутылка Hennessy.
Он смотрит на мое лицо, потом переводит взгляд на бутылку, потом – опять на лицо.
– Я не принимаю гостей, – заявляет он и с грохотом захлопывает дверь у меня перед носом.
