Боб быстро открывает дверцу «кадиллака» и легко, словно куклу, усаживает меня на заднее сиденье. Проходит вечность, прежде чем удается уехать, – папарацци не хотят упустить случай сфотографировать Пенни Прайс в неприглядном виде.
Мы едем молча, но в ушах без остановки звенит. С билбордов, развешанных по городу, на меня смотрит то веселая, то серьезная, то сексуальная Пенни Прайс, рекламирующая духи, одежду, обувь и сумки известных брендов. Я отстраненно наблюдаю за улицами, а потом смотрю в зеркало заднего вида, в нем отражаются тепло-карие глаза Боба.
– Я верну вам деньги.
– Не стоит сейчас об этом думать. Вам надо отдохнуть, мисс.
– Боб, почему мы столько времени проводим вместе, а ничего друг о друге не знаем?
Он отвечает не сразу. Я не виню его в этом – я бы тоже не захотела общаться с собой в таком состоянии.
– Мисс, я просто водитель.
У него такой спокойный и твердый голос, что становится неловко от той каши, которая появилась у меня во рту.
– У вас есть семья?
– Дочь. Ей четырнадцать.
– Моей сестре тоже четырнадцать.
– Не знал, что у вас есть сестра.
Я крепко сжимаю челюсти, чтобы не разреветься.
– А ваша жена?
– Ее нет с нами.
– Простите, я, видимо, очень пьяна… Я не хотела.
– Да нет, она жива, – объясняет он, – но живет отдельно.
– Наверное, это тяжело – быть одновременно отцом и матерью. Не каждый с таким справился бы.
– Я и не справляюсь. Переходный возраст – тяжелый период в жизни ребенка, но более тяжелый – в жизни родителей.
– Уверена, что вы хороший отец. – Я в самом деле в это верю, хотя совсем не знаю его.
– Моя дочь вторую неделю живет у бабушки. Не хочет возвращаться, пока я не поддержу ее в намерении стать кинозвездой.
– Почему же вы ее не поддерживаете?
– Не хочу, чтобы она ввязалась во все… это, – отвечает он, и я покрываюсь мурашками от того, каким голосом он это говорит: не злым, не надменным, а обеспокоенным, полным трепета и заботы, словно это говорит мой отец.
Я подвигаюсь ближе, опираясь на сиденье перед собой.
– Знаете, как ее переубедить?
Он вопросительно мычит.
– Скажите, что кинозвезда – это человек, который играет, даже после того как софиты гаснут. Это непрекращающийся ад: ты не знаешь никого, но все знают тебя.
Он мельком смотрит на меня. Вероятно, он никогда не слышал ничего подобного из уст Пенни.
– Да, мисс, только ей всего четырнадцать, она не видит сути.
Я откидываюсь на спинку сиденья, тяжело вздыхая, сжимаюсь и напрягаюсь в страхе, что меня вырвет. Закрываю глаза и запрокидываю голову. Качаюсь на волнах, с каждым разом они становятся выше. Темнота под веками то и дело сменяется краснотой.
Оставшийся путь мы проводим в звенящей тишине.
Боб не помогает мне выбраться из машины – я приказываю ему оставаться в салоне. До главной двери я добираюсь, упав два раза.
В доме пусто и тихо. Умываю лицо на кухне, открываю холодильник, привычно окидываю взглядом йогурты и с силой закрываю дверцу.
В гостиной скидываю туфли, ложусь на диван и пялюсь в высокий потолок. Мне нужно поговорить с Крегом. Я хочу снова оказаться рядом с ним. Чтобы он смотрел на меня теплыми и мудрыми глазами, усмехался, заправляя золотистую прядь за ухо, и готовил сэндвичи с беконом и сыром. Мы не виделись всего день, а я уже скучаю по нему.
– А вы что скажете? – спрашиваю я у туфель Gucci с бантами. – Стоит ли?
Молчание.
– Стоит ли? – повторяю я, но банты по-прежнему молчат. – Я только мучаю его…
Я представляю, что Крег сидит рядом, печально глядя на меня, разочарованный в том, как я решаю проблемы, а точнее, заедаю их. Я совершала десятки, если не сотни поступков, достойных знатной пощечины, но сейчас хочется не просто наказать себя, а не существовать вовсе.
На этот раз Сири, если бы у нее были брови, непонимающе вскинула бы их, удивленная выбором музыки – я прошу ее включить Nothing But Thieves.
Закрыв глаза, представляю, что лежу на клетчатом диване в гостиной Крега, а он на кухне готовит кофе с соленой карамелью, и вот-вот заскрипят половицы, когда он зайдет в комнату…
Я отчетливо слышу скрип и размеренные шаги. Крег проходит в гостиную и садится в кресло напротив. Он не сводит внимательного взгляда.
– Все нормально? – интересуется он.
– Конечно. Со мной все хорошо. Просто лежу, веду беседу. Что тут необычного?
– Хотя бы то, что ты ведешь беседу с туфлями.
– Ведь ты не хочешь со мной говорить. – Я выделяю слово «ты».
Он выдыхает.
