Взгляд останавливается на картине в вычурной позолоченной раме: в бархатном кресле сидит богатый толстяк и из шелкового мешочка отсыпает несколько монет исхудавшему бедняку. Я не знаю, кто нарисовал картину, но благодаря ей я кое-что понимаю. Понимаю, что мама одета в старые потертые джинсы из Walmart и темно-синюю футболку с логотипом неизвестной компании. Понимаю, что с нее нечего взять, что она не позволит себе даже самый дешевый обед в этом напыщенном ресторане с голубыми тарелками. И метрдотель это тоже понимает.
– Извините, – начинает он, словно читает мои мысли, – приношу извинения от себя и от заведения.
– Я засужу вас, – говорю я, грозя ему пальцем, – вас и ваше дурацкое заведение.
– Простите, я могу что-то еще для вас сделать?
– Да, свою работу.
Он возвращается на место у входа, где должен независимо от собственного настроения встречать гостей с натянутой улыбкой.
– Простите, пожалуйста, за это недоразумение. Мы с Энн отлично поболтали. Хотите к нам присоединиться? Говорят, тут вкусное рагу…
– Нет, Энн нужно принять лекарство, с этим все строго.
– Как вам помочь? Перед встречей я изучила статистику выживаемости при лейкемии у детей, и с каждым годом процент только увеличивается, особенно при должном лечении.
– Одно дело – изучать статистику лейкемии у детей, и совершенно другое – видеть, как твой ребенок умирает от нее у тебя на глазах.
– Я устрою все, что потребуется!
Она переводит взгляд на Энн, сидящую за столиком у окна, и сжимает потертые ручки сумки.
– Большое спасибо за предложение, – произносит она наконец, – но уже слишком поздно.
Оставшись одна, я иду в туалет ресторана, запираюсь в кабинке и даю волю слезам. Плачу, уткнувшись в руки. Внутри все пылает и разрывается. Я убила ее, собственными руками убила Энн, которая никогда в жизни не сделала ничего плохого.
Черт, ранит? Нет! Это не ранит! Это ломает пополам.
Я плачу без остановки. Плачу и кричу, не в силах остановиться. Кто бы мог подумать, что в одном человеке умещается столько слез. Плачу, глядя на неудобные туфли, а потом на дверь вычищенной до блеска кабинки. Понемногу возвращаюсь в реальность, слышу звуки открывающейся двери и воды, текущей из крана, а когда все затихает, захожусь в плаче снова.
Глаза опухают так, что я перестаю видеть, закладывает нос – трудно дышать, раскалывается голова, подташнивает. Неужели все так закончится и я умру в этом чертовом туалете?
Раздается звонок. Это Кара. Отключаю телефон, выдыхаю и покидаю кабинку. Не глядя в зеркало, умываюсь и несколько минут хожу кругами. Мысли бегут наперегонки, расталкивая друг друга.
Боль не отступает. Боль Энн тоже не отступит – она будет преследовать ее до конца жизни.
Возвращаюсь за стол, выхватываю из рук официанта меню и заказываю десерт: чизкейк с карамелью, швейцарский рулет, донаты в шоколадной глазури, бисквит с корицей и клубничное мороженое. Официант интересуется, сколько человек ко мне присоединится. В его голове не возникает мысли, что все это съест один человек. Но у меня получится.
Я поглощаю сладости без разбора: не успев съесть чизкейк, запихиваю в себя рулет, а потом донаты, бисквит и мороженое. Я ем, не чувствуя вкуса, проглатываю, почти не пережевывая. Бездумное, животное поглощение – тщетная попытка заполнить ноющую пустоту внутри, но дыра не затягивается. Только до боли растянутый желудок заставляет остановиться.
В баре я заказываю стакан виски со льдом.
В
Жидкость вспыхивает во рту и пламенем бежит по пищеводу.
Заказываю еще. На этот раз закрываю нос и выпиваю.
Дав себе небольшую передышку, заказываю еще две порции и заливаю в себя.
Бобу приходится заплатить за десерты и выпивку. Мне могло бы быть стыдно, но я слишком пьяна, чтобы что-то чувствовать.
После позорного происшествия в ресторане Боб выводит меня через главный вход и, закрывая собой, тащит через толпу папарацци. Они кричат, тычут камерами в лицо, хватают за одежду – пытаются урвать хоть кусок. Голова кружится от мешанины запахов, звуков и голосов. Я ничего не соображаю в человеческом месиве, в шуме щелкающих камер.
