– Если тебе станет легче, то я практически не слушаю.
– Мне больше не с кем поделиться. Не поверите, но у меня нет друзей.
– В это я как раз верю, – со смешком произносит он и после добавляет: – Это очень непросто признавать.
– Я узнала об этом только сегодня, – продолжаю я, – она умирает. Ваша жена тоже умерла от рака. И я решила, что стоит подождать с самоубийством, потому что, возможно, вы меня поймете и согласитесь осуществить мечту маленькой умирающей девочки. – Я сглатываю, чтобы проглотить комок, образовавшийся в горле.
– И зачем мне это?
– Это…. – запинаюсь я, закатывая глаза в попытке придумать подходящую причину. – Это благородный жест доброй воли.
Он хмыкает.
– Хотите, я вам заплачу? Сколько угодно. Сколько вы хотите?
Я не знаю, как сделаю это, ведь содержимого карты едва хватило на дизайнерскую сумку, но я найду выход.
– Я похож на человека, которому нужны деньги?
Я снова оглядываю его жилище.
– Вам честно сказать?
– Мне не нужны деньги, – отрезает он.
– Тогда я исполню ваше желание. Любое, какое захотите.
Он задумывается.
– Может, ты умеешь возвращать мертвых к жизни?
– Типа как в «Кладбище домашних животных»[77]?
Я не читала книгу, но смотрела экранизацию, правда, только новую версию.
– Хотелось бы, конечно, с хеппи-эндом.
– К сожалению, нет.
– Тогда тебе нечего мне предложить.
Лицо дергается, когда я вспоминаю нашу с Энн встречу.
– Она совсем лысая. Ее голова гладкая, как шар для боулинга. Я не видела ее такой прежде. – Еще глоток коньяка. – А самое главное, что это я сделала ее такой. Я пожелала этой жизни…
Он не отзывается.
– Вы сделаете что-нибудь? – не унимаюсь я.
– Например?
– Скажите мне… скажите мне что-нибудь… что-нибудь искреннее…
– Я не люблю овсяные хлопья.
– Я вам душу изливаю! – кричу я. Правый глаз дергается, будто под веки забирается муравей, я с силой тру кожу. – Я впервые в жизни в настолько ужасном положении, что вынуждена говорить правду.
Он поднимает карие глаза и произносит:
– Обычно я предпочитаю не вникать в проблемы других, так можно загреметь в психушку… Но раз уж ты здесь – валяй, не стесняйся.
– Вы решите, что я спятила. – Мне и самой так кажется.
– Уже поздно этого опасаться.
Я выдыхаю.
– Я самозванка. Я не Пенни, не Пенни Прайс. Никакая я не знаменитость, я работаю в кафе менеджером, – я осекаюсь, – вернее, уборщицей. Живу с родителями и сестрой и не имею никакого отношения к этому миру…
Я отпиваю и продолжаю:
– Я так устала от всего этого и загадала желание, бросив монетку в унитаз. Я ни на что не рассчитывала, а на следующее утро проснулась в доме, где комнаты размером с футбольное поле, а в гардеробной одежда развешана по цветам. До сих пор не понимаю, что произошло, но понимаю, что просила не об этом. Я просто хотела немного большего. Разве это преступление? Я лишь хотела быть талантливой и признанной, я не хотела смерти сестре!
– Талант? Никому не нужен талант в наши дни – все хотят денег и славы.
– Не все! Крег… Крег не хочет. Ему это все до лампочки. Он делает капучино с соленой карамелью, слушает музыку, фотографирует и рад жизни. Он единственный человек, который выслушивал меня и говорил со мной. Но я пожертвовала им, как и родителями, и Мелани, и Энн, даже своим именем. Я отдаю снова и снова, чтобы жить этой жизнью. Я отдаю все, что у меня есть, но этого недостаточно. Но у меня больше ничего нет.
– Тогда, полагаю, самое время прекратить отдавать.
– Уже поздно. Я все испортила…
– Иногда единственный способ оценить то, что имеешь, – это узнать, каково без этого.
– Кто это сказал?
– Я. Только что. Я сказал это тебе.
– Очень мудро – используйте в новой книге.
– В какой книге?
– Над которой вы работаете.
– Я не пишу пять лет.
– Почему?
– Ты когда-нибудь писала что-нибудь?
Я задумываюсь.
– Школьные сочинения считаются?
– Нет. Для себя, искренне, от души. Потому что не можешь иначе и сходишь с ума от мыслей в голове?
– Нет, так не писала.
– Тогда тебе нужно понять, что писательство – это не забава или глупое хобби, которым занимаешься, когда больше нечем. Писательство – тяжкий, мучительный труд: ты либо погружаешься в него, отдавая всего себя, либо не берешься вовсе. Мне сейчас нечего отдавать.
– Но как же… как же экранизации? Вы король бестселлеров.
– Был. Когда-то. Тебе стоило лучше подготовиться, Пеони с «о» в середине.
– Тогда, – я запинаюсь, – тогда вышейте это на шарфе.
Он вскидывает брови.
– Почему я вам так не нравлюсь? – с жаром восклицаю я.
– Ты? Мне?
– Думаете, я недостаточно умна, талантлива или красива?
– Думаю, ты ненормальная.
– Что?
– Ты просто девчонка. Маленькая, запутавшаяся во всей этой блестящей мишуре девчонка.
– Мне… – я заикаюсь от возмущения, – мне двадцать один. Почти двадцать два… будет через одиннадцать месяцев и… – я пытаюсь посчитать, но мозг как желе – в нем не уловить ни одной мысли, – сколько-то там дней.
Он откладывает вязание, удаляется и возвращается со стаканом, наполненным жидкостью карамельного цвета.
– Это виски?
– Яблочный сок.
– Терпеть не могу яблочный сок.
– Я тебе и не предлагаю. – Он усаживается на прежнее место.
