Я становлюсь ближе к потоку воздуха, исходящего от вентилятора, надеясь, что он поможет прийти в себя и не выблевать то, что я съела в ресторане, на ковер Бэрлоу.
– Я должна… должна вернуться. Не позволю, чтобы Энн так страдала, и мама, и папа, – заплетается язык. – Как думаете, у меня получится вернуться?
Он сидит, обхватив подбородок большим и указательным пальцами, словно изучает картину или скульптуру.
– Проблема и в том, что я совершенно не знаю, что делать и кем быть. Я думала, что хочу играть в кино, но у меня нет таланта. Единственное, на что я гожусь, так это реклама хлопьев. Я бездарность.
Он качает головой, скривившись.
– Ты не бездарность. – Он ставит стакан на стол к давно опустевшим собратьям. – Ты пока никто, в том и суть. Тебе всего двадцать, ты настоящей жизни-то не видела…
Содержимое желудка стремительно поднимается к горлу.
– Меня… меня сейчас стошнит. Вы не возражаете?
– Пожалуйста. – Он указывает в сторону коридора. – Прямо, вторая дверь слева.
Я ставлю бутылку на стол и плетусь в туалет, пару раз наталкиваюсь на стену. Открываю дверь, и меня сразу выворачивает в ванну, снова и снова. В процессе я только и делаю, что молюсь о том, как бы не попрощаться с внутренностями. Закашливаюсь и плююсь, вытираю рот рукавом, смотря на то, что недавно было чизкейком, рулетом, донатами, бисквитом и мороженым.
– Простите, – лепечу я, чувствуя, что Бэрлоу стоит за спиной. – Какой позор…
Он подходит ближе и садится на бортик ванны, я обмякаю на полу.
– А ты не такая, какой я тебя помню. – Он многозначительно замолкает. – Теперь ты менее… – Он задумывается в попытке подобрать слово.
– Красивая?
– Опустошенная.
– Более опустошенной, чем сейчас, я уже не буду. – Я мельком смотрю на содержимое ванны.
– Да я не об этом. – Он скрещивает руки на груди. – Твоя пьяная речь… Я, знаешь, поверил. В самом деле поверил. Не знаю только, зачем ты это придумала…
Я откашливаюсь. Саднит горло.
– Пожалуй, я дам тебе тот же совет, что и Рене Зеллвегер каждый раз, когда смотрю «Дневник Бриджит Джонс»: что бы там ни было, слушай свое сердце.
Я теряю дар речи, представляя, как Бэрлоу в темной гостиной пересматривает романтические комедии и сморкается в платочек от переизбытка чувств.
– Я притворюсь, что не слышала этого.
– Лучше притворись, что я этого не говорил. – Он подается ближе. – Вот что я скажу тебе… – Он назидательно поднимает палец. – Надеюсь, ты вспомнишь эту часть разговора завтра утром. Общество деградирует. Надо быть красивой, чтобы стать счастливой, необходимо разбогатеть, чтобы считаться успешным, я должен работать двадцать часов в сутки, чтобы чего-то достичь, – информационный геноцид. Нам впаривают эту ерунду по телевизору, в интернете и в книгах: не ленись, поднимайся, беги до потери сознания. Только любой дурак, имеющий ноги, способен нестись сломя голову, если убедить, что ему это необходимо. Бежать, бежать до потери пульса и не останавливаться, потому что иначе появится время думать и задавать вопросы: зачем, куда и для кого я бегу? Я не задал себе эти вопросы. Я погряз по самую макушку. Я несся так быстро, что не заметил, как остался один. После смерти жены я получил то, о чем мечтал: я стал знаменитым писателем. Но это не имело значения, как и то, что я чувствовал, – всем вокруг наплевать. Я понял, что занимался ерундой.
– Неужели и моя жизнь будет такой глупой, бесполезной и унизительной попыткой впечатлить людей, которые мне даже не нравятся?
– Не вся жизнь, лишь первая стадия. Первые лет пятьдесят. Я как раз жду ее завершения.
– Мне будет пятьдесят. – Я не знаю вопрос это или утверждение.
– Через долгих тридцать лет, но да, будет. Это не так долго, как тебе кажется…
Я прочищаю горло. Бэрлоу продолжает:
– Не стоит зацикливаться на том, что маячит вдалеке, не все мечты должны сбываться. Иногда необходимо смотреть под ноги. Порой там тоже есть на что взглянуть…
– Вот бы скорее пропустить тот этап жизни, где я не знаю, чего хочу, и приступить к тому, где знаю.
– Тебе всего двадцать – ты не можешь знать, чего хочешь. Возможно, ты поймешь, когда тебе будет пятьдесят, но будешь слишком измученна, чтобы получить. Я надеюсь, что через тридцать лет ты не придешь к осознанию того, что прожила жизнь впустую в погоне за тем, что тебе не нужно…
Я встаю, прополаскиваю рот и вытираюсь рукавом.
– Тебе легче?
– Да, кажется, да.
Я выпускаю воздух, как сдувающийся шарик – гелий, который держал его под потолком.
Бэрлоу встает и идет к выходу.
– Ричард, вы съездите со мной к моей сестре?
– Видимо, та авария сильно повредила твой мозг.
– Она не имеет к этому отношения.
– Неужели? Но ты точно спятила, если рассчитываешь на меня.
– Я и без того спятила, – признаю я. – Вы же знакомы со всеми литературными штампами: герою всегда кто-то приходит на помощь. Вспомните, разве Рон и Гермиона не помогали Гарри Поттеру в поисках крестражей Волан-де-Морта?
– Помогали…
Я выжидающе смотрю на него.
– …и они ужасно провели время.
– Это важно для нее, – шепчу я.
Он потирает переносицу.
– Есть кому отвести тебя домой?
– У меня машина с личным водителем.
