— Обязательно, — Миша кивнул и на остатках изысканной энергии продолжил: — Всех найдём, всё докажем. Установим по всей стране, а заграницей пускай Особый отдел занимается. У финансовых средств есть фатальная для преступников особенность — деньги неизбежно пачкают. Потому в организации никто не остаётся незамазанным. Тем и хороши преступные сообщества, построенные на ненасильственном стяжательстве. Когда на преступнике нет крови, у него нет стимула проявлять на допросе характер. Сами выстраивают на себя доказательную базу… — замолк, поскрёб остатки риса, отправил в рот, прожевал и философски закончил: — Вина никогда не приходит одна, а формируется по совокупности статей обычно.
Вася почуял — вот она, поклёвка!
— Не опросил своих этих… диспетчеров? — как бы невзначай, подсёк он.
— Не до них, — Саймин помотал головой. — Совсем не до них. Вот, закончим с важными делами, тогда и вернёмся к этим расхитителям. А сейчас все силы на прямого врага.
Он поник, собрал посуду и ушёл.
Вася принялся за обед, флегматично шевеля извилинами. Саймин вверг его в рассудительное настроение.
«А чего им? Кровь не льётся, — утешал себя Панов. — Они никуда в экономической бригаде не торопятся. Миша годами может рыть, пока следователь не вскроет всю сеть и не насобирает посадочный материал, чтобы ни одна тварь не вырвалась. Это у нас убийца бродит по лесу и валит кого ни попадя. Тут хоть пищи, да беги. Да и того искать бросили».
В новом 1935 году зажилось как-то по-новому.
Всё время Лабуткин проводил на Пороховых, выбираясь из дома только на работу.
На Новый год пришёл Никифор Иванович. Славно посидели. Мать напекла пирогов с капустой, с яйцами, с грибами, да с телятиной (свинина обрыдла). Выпили много сухого да сладкого вина. В избе пахло выпечкой и елью — по стенам развесили лапник. Маша накрасилась и была дивно хороша.
Дарили всяческую милоту. Либуткин преподнёс Трофимову фунтовую бандероль капитанского табаку. Никифор Иванович подарил Дениске настоящую сабельку из пружинной стали в ножнах с латунными устьем, стаканом и подвесом с медными кольцами. Хоть прямо сейчас на пони садись и — в бой!
Говорили чуть ли не до утра.
Им было можно. В первый день первой шестидневки 1935 года заревел гудок завода «Краснознаменец», ему откликнулся гудок Химкомбината, потише. Трудящиеся пробудились, кое-как выкарабкались из постелей, кинули хрючелова на кишку, кому в рот полезло, похмелились, у кого осталось, оделись-обулись и потащили кости на производство, стараясь не растрясти чугунную башку.
Лабуткин проснулся по гудку, как привык, и тут же заснул, к чему тоже успел приучиться. Мать поворочалась и также уснула. Разбудил Дениска, который принялся егозить, но конкретно очухались к полудню. Позавтракали чего давеча настряпали. Осталось ещё дай бог, можно три дня не готовить. Тяпнули по рюмке сухого вина, встретили Новый год, и на этом Лабуткин остановился. Не хотел превращаться в Герасимова. Весь день шарился во дворе. Почистил от снега, наносил воды, колол дрова — выхаживался.
В урочный час взял собранный матерью тормозок и пошёл на паропровод.
Он бродил по тоннелям, записывая показания манометров, а в душе поднималось чувство изведанное, но теперь необычайно сильное — чувство кромешной пустоты и тьмы.
Впереди у него не было ничего.
Лабуткин не знал, что делать дальше, а делать было надо.
Когда он привёл в сарай Митьку и показал ему клетку и сетку убитого птицелова, Кутылёв удостоверился, что проблема решена. Так же он повторил, что завязывает с преступной деятельностью. Может быть потом… Но пока он будет жить тихо-мирно.
Митька мог — деньги у него имелись.
С Машей вышло по-другому.
Когда Лабуткин показал ей трофеи — сапоги и прочее — у неё возникло ложное чувство безопасности, и она ему поддалась.
Маша снова осмелела. А, осмелев, начала думать о будущем, и в думах своих обнаглела.
Деньги постепенно заканчивались. Куда они уходили? Лабуткин не пил. Загадка. Но, если не делать делов, долго так продолжаться не могло.
Придурочный Николаев усложнил людям жизнь, и его ненавидели все. И чёртовую дюжину пособников, расстрелянных вместе с ним. Проклятые интеллигенты обосрали всю малину хуже глупого Габунии, подрезавшего милиционера прошлой весной. Приличным людям стало невозможно работать, и ладно бы если только в Ленинграде! В других городах тоже закрутился маховик репрессий, загребающий до кучи весь тёмный элемент, которому не было интереса до мутной политики.
Из города доходили слухи о том, как мусора крутят всех подчистую. Даже невинных совслужащих неизвестно за что. Говорят, что за политику. Говорили, что проверят, а потом отпустят. Отпускали вроде мало кого.
