— Были мысли, — не стал скрывать Лабуткин. — Маньку было жаль, дуру.
— А теперь?
— А теперь не жалко.
Зелёный обречённо ссутулился. Он поднял голову и посмотрел на солнце. Оно висело у края неба, холодное, зимнее, и совсем не светило для него — это было уже солнце мёртвых.
— Скорей бы, — вздохнул Зелёный.
— Обожди чуток, — сказал Лабуткин и выстрелил ему в затылок.
Труп он потащил за ногу, и когда ступил на лёд, тот хрустнул и покрылся трещинами.
Лабуткин доломал его каблуком и с величайшим трудом запустил тело друга в воду. Нашёл сухое деревцо, сломал и долго задвигал им покойника. Когда жердина отодвинула его как следует от берега, Зелёного подхватило течением и медленно уволокло.
Лабуткин выдохнул из себя остатки живого духа и побрёл домой.
Труп возчика он раздел по привычке, но по дороге принялся выбрасывать в лес шапку, валенки, документы и кошелёк, пока не выкинул все, потому что надобности в них больше не было.
Он не хотел приносить трофеи в память об этом злодействе.
После этого случая в его душе не осталось ничего светлого.
У Маши и не было.
Он ей, разумеется, не сказал, но она поняла. Если ушёл с Зелёным, а вернулся с пустыми глазами и Зелёный куда-то подевался, исход наподобие сцены с Хейфецем представлялся ей наиболее вероятным.
Маша была учёна и помалкивала в тряпочку.
Она слегка жалела Зелёного, он был весёлым и щедрым, но мало ли на свете хороших мужиков, чтобы горевать и плакать об одном из многих? Кобелей на её век хватит.
Мужа-убийцу она не боялась. Он стал стремительно стареть, и она презирала его, будучи уверенной, что ничего плохого ей не сделает. Лабуткин никогда не поднимал на неё руку. Он даже бранил её редко. Что уж теперь его боятся, замкнувшегося в себе, дряхлого?
Так они прожили месяц, всё меньше разговаривая друг с другом и не проявляя больше нежных чувств.
18 марта, в выходной, когда все нормальные трудящиеся похмеляются после загула в последний рабочий дня шестидневки, Лабуткин мрачно шарился по дому, трезвый как дурак. Вечером надо было заступать на смену, а сейчас он не знал, как убить время.
— Заняться нечем? — пассивность мужа взбесила Машу.
— Тебе что?
— Под ногами путаешься. Займись чем-нибудь. Сидишь тут сиднем.
— Чего ты опять с утра пораньше, пила двуручная? — огрызнулся он.
— Тебя не пнёшь, ты не мявкнешь. Так и будешь до вечера молчать, пентюх.
— Да пошла ты…
— И пойду! Ещё как пойду. Не веришь? Узнаешь.
Она завелась и не могла остановиться. Краем сознания Маша понимала, что поступает неправильно, что говорит гнусности, но слова лились потоком сами по себе.
Лабуткин надел пальто, зашёл в комнату, снял заднюю крышку радиоприёмника, которая теперь всё время держалась на одном болте, сунул револьвер в карман, толкнул дверь в сени.
— Поросёнка купи, — через плечо бросил он.
— На какие шиши?
— На последние.
Он вышел из дома и побрёл со двора.
«Я даже с ней не попрощался, — думал он. — Почему?»
Ноги сами привели его к соседу.
— Саша! — обрадовался Никифор Иванович. — Рад видеть. Ты мрачный. Случилось чего?
— Да не. Да так, зашёл… вот, — Лабуткин комкал шапку в руке, не зная, что сказать.
— Ты раздевайся, присаживайся. — захлопотал Трофимов, видя, что с Александром творится неладное. — Как дома?
— Всё в порядке. С Машей, вот, поругался.
— Да ты что? А она что?
— Пилит. Пилит и пилит.
— А с чего?
— Шлея под хвост попала. Надолго что-то застряла только… — он тяжело вздохнул.
— А мать что?
— Ничего. Молчит. Не лезет в наше.
— Хочешь я с ней поговорю?
— Спасибо, Никифор Иваныч. Поздно уже.
— Да ладно, стерпится-слюбится.
— Не слюбится. Терпишь, а только хуже. Так всегда и бывает. Сначала вежливо отвечаешь. Потом уступаешь дорогу. А потом тебя спихивают в канаву. Не надо было начинать терпеть. Надо сразу слать подальше.
— Ох, Саша, Саша.
— Пойду я, Никифор Иванович, — Лабуткин поднялся, стесняясь накатившей сентиментальности.
Никифор Иванович опасливо посмотрел, но побоялся спросить, куда он идёт. Что-то остановило старика в последний момент. Наверное, боялся услышать честный ответ. И что делать потом? Ничего не сделаешь.
— Бывай, Никифор Иваныч, — криво улыбнулся Лабуткин.
— Береги тебя Господь, Саша, — прошептал старик.
Лабуткин подмигнул и ушёл.
Он шагал по улице Коммуны, поглядывая по сторонам, здороваясь с прохожими, которых знал всех. Дом Зелёного миновал, отвернувшись. Не хотел встречаться с родителями, не хотел, чтобы они узнали его. Лабуткину было стыдно. Он даже не мог указать им, где искать тело сына. Труп унесло течением и, возможно, он был в Финском заливе, если только не зацепился за корягу по пути. Но где? Всё равно не отыщешь.
На дворе у Шаболдина никого не оказалось. Значит, не судьба.
Миновал Химкомбинат, кинув на него беглый взгляд.
Долго стоял у «Краснознаменца», оглядывая завод. Столько с ним было связано!
Повернул направо и пошёл в лес, периодически оглядываясь на родные корпуса и трубы.
