Митька Кутылёв, который читал газеты и ходил на лекции, делился политпросветом. Фашистско-зиновьеское отребье поднимало голову. Эту голову надо было рубить, для чего приняли категорический закон. Из репродуктора, который наладил Шаболдин, доносились звуки траурного марша, когда хоронили товарища Кирова. Сергея Мироновича любили в Ленинграде. Лабуткин с Машей относились к нему ровно, а мать чутка всплакнула. Наверное, что-то плохое сделали эти самые фашисты.
Поскольку воровать стало совсем опасно, а братва сидела на бобах и курила чинарики, врагов народа в едином порыве проклял весь народ.
Лабуткин прозревал нехорошее, как в годы Гражданской войны и разрухи. Он давно отвык мерять осьмушками. Фунт составляют 8 пачек махорки. В пачку махорки входит 8 спичечных коробков. В спичечный коробок помещается махорки ровно на 8 папирос. Лабуткин нутром чуял, что на зарплату и карточки легкотрудника ему придётся довольствоваться этим. А на что кормить семью?
В загашнике оставалось золото дворника, которое можно было потихоньку тратить, нося в торгсин. Следовало завести поросёнка и растить до осенних холодов. С кормами проблем не было — картошки собрали много, всем хватит, не только свинье, Лёнька Герасимов помог. Лабуткин подумывал назвать борова Николаевым, но пока не решил.
Одно он видел чётко — будущее накрывается медным тазом.
То же чувствовала и Маша.
Она волновалась, тревожилась о будущем, своём и сына, и от беспокойства пилила мужа. Она замечала, что сил у него с каждым днём убавляется, и давила на него всё сильнее.
— Отстань, — говорил он. — Без тебя тошно.
Но она видела его слабость и долдонила, что пора выходить на промысел, тормошить дружбанов, потому что подготовка к хорошему скоку и реализация краденого потребуют времени, а часики тикают и денежки капают.
— Сейчас не уболтаешь никого, — отнекивался он. — Все пацаны сидят, легавыми нашороханные.
— А Зелёный?
— Он славный малый, хотя и трусоват, — откровенно выдал Лабуткин.
— Зелёный трус? — взвилась Маша. — Да ты сам тряпка!
— Лабуткина, ты заманала, — сказал Лабуткин и ушёл на работу.
Часто заходил Никифор Иванович, но Лабуткин сделался молчалив, и только кивал, глядя в пол или в стену мимо головы Трофимова, поэтому сосед больше говорил с матерью.
— Эк разбирает парня, — вздыхал он.
Однажды в выходной она отлучилась надолго, а, когда вернулась, не объяснилась, да Лабуткин и не спрашивал. Разговаривать не хотелось. Он всё больше времени проводил с Дениской и подумывал, как будет тоскливо, когда придётся отдать его в школу. Первые классы ещё ничего, а потом у него появятся друзья, сторонние интересы. Подрастёт, будет до ночи убегать из дома, как он сам в детстве. Потом вырастет, на завод пойдёт, на «Краснознаменец». Может, семью заведёт.
А он будет стареть, как отец, пока в гроб не ляжет. И, подумав о смерти, Лабуткин поразился, как много себе отмерил. Целую жизнь! Ты, пойди, год протяни. Черта с два протянешь, здоровья не хватит, думал Лабуткин, которому без руки сделалось зимой совсем кисло.
На другой день заявился Зелёный, какой-то на удивление довольный и бодрый.
— Есть делюга, — сказал он.
— Ништяк, — сказал Лабуткин. — Не палевно сейчас в городе шурудить? Видишь, что творится.
— Во ты шухерной стал, — засмеялся Зелёный. — Да я всё продумал. Мы в совхозную ферму обнесём. Они сейчас скот забивают, пока морозы стоят. Ночью амбар подломим, в котором они туши хранят, кинем на подводу и вывезем. Поставим рекорд по сдаче мяса.
— Кто повезёт? — припомнил Митькин зарок главарь банды.
— Бауэр из Янино, — удивился Зелёный. — Забыл?
Лабуткин припомнил деловитого немца, с которым Зелёный развозил по барыгам шмотьё с последнего их с Хейфецем скока, и согласился, что план этот годный.
17 февраля ближе к вечеру они сели в сани, хорошие, вместительные, и покатили по Колтушскому шоссе. Зелёный трещал без умолку. Все трое курили его «Пушкинские». Въехали в Пундоловский лес.
— А чего ты про совхоз вспомнил? — поинтересовался Лабуткин.
— Я не помнил. Только узнал про него.
— Кто навёл?
— Маш… — Зелёный прикусил язык.
Сани выкатились к мосту.
Лабуткин вытащил из кармана наган, приставил дульный срез к шапке возчика и спустил курок.
Бауэр ткнулся носом в сено.
Лошадь остановилась и оглядывалась, прядя ушами.
Зелёный сидел, открыв рот.
— Пошли, дамский угодник, — устало вздохнул Лабуткин и направил на него револьвер.
— Ты чего, Саня? — оторопел Зелёный, однако быстро подчинился.
— Иди вперёд, — сказал Лабуткин. — Вон туда, к берегу.
Они спустились к ручью.
— Если ты чего надумал про нас с Машей, то ты ошибаешься, — торопливо заговорил Зелёный, обдумав пути спасения.
— Ага, — ответил Лабуткин. — Точно.
— У нас ничего такого никогда не было.
— Ага, с больницы. Топай-топай, не останавливайся.
— Она тебе наговорила по злобе, что ли? Так это бабская придурь из неё прёт…
— Ага. — не стал спорить Лабуткин. — И раньше было.
Они дошли до кромки воды. Зелёный остановился, не оборачиваясь. Он старался не делать резких движений и ещё на что-то надеялся.
— Ты всегда меня хотел грохнуть?
