Когда трамвай, дрожа и дребезжа, проносил своё гнилое нутро мимо Крестов, нутро оживилось. Пацаны смотрели на высокую красную стену, протягивающуюся унылыми кирпичами мимо них на расстоянии плевка. Поднимали взгляд на желтеющие во многообещающих корпусах прямоугольники с решётками. Всматривались, и в глазах тюремный свет отражался огнём романтики.
«Конченные, — подумал Вася. — Никому вы на свободе не нужны. Поедете на кичман, раз стремитесь».
Он решил сегодня помочь стремящимся в их стремлении.
Трамвай доехал до Финляндского вокзала и с площади Ленина повернул на мост.
Когда вагон поднялся на разводной пролёт, пацаны прилипли к окнам. Вася и сам залюбовался. Огромная Нева по краям отблескивала золотыми лоскутами ряби от фонарей, а в центре несла черноту, словно там был не фарватер, а бездна.
Трамвай спустился на проспект Володарского. Весело дребезжа, будто приветствуя всей конструкцией, проехал мимо новенького монументального здания ОГПУ, получившего в народе название Большой Дом.
Окна Дома уютно светились. Там работали занятые важным делом люди, и так хотелось убежать к ним из вагона с юными уголовниками, катящими обделывать мутные делишки, что Вася вздохнул. Шпана поняла выражение чувств по-своему. На рожах возникли похабные улыбочки. И Вася открыто улыбнулся им в ответ, отчего ухмылочки потухли.
По другую сторону проспекта, на улице Шпалерной располагался дом предварительного заключения, где сидел сам Ленин. Словом, место было насиженное.
— оглядывая спутников, промычал Вася.
Песенка была встречена с большим одобрением малолетними идиотами. Всем хотелось туда.
К тому же. Вася спел её слегка назидательным тоном, непроизвольно подражая Колодею.
Назидательность эта шпане понравилась. Она придавала старшему авторитетности.
Как будто они была позаимствована у Колодея. Начальник Первой бригады уголовного розыска одним своим присутствием производил впечатление на уркаганов. Но Вася поймал себя на том, что сейчас из него проглядывает опер, и прикрылся личиной простачка.
Песенка не осталась не услышанной и другими.
Вася поймал скользнувший по нему взгляд пассажира от передних дверей и с удивлением узнал Эриха. Вася не видел его на кольце и не заметил, когда Берг оказался в трамвае. Опер ехал с ними всё это время, но заметить себя не давал. Эрих был хорош в наружке. Вася только сегодня стал объектом наблюдения, да и то обнаружил Берга только потому, что был предупреждён и знал, кто станет его вести.
Узнать то же самое гопникам было решительно невозможно.
На углу улицы Некрасова сошли, трамвай там заворачивал и ехал на Пески, где водилась своя шпана.
Пошли в центр. Не на проспект 25-го Октября, там было полно милиции, а в окружающие его переулки и дворы. Вечером пятого дня шестидневки, получив аванс, рабочие и служащие гуляли, зная, что в выходной можно отоспаться. Похмелиться, кому позволит семья, и в день первый заступить на трудовую вахту. А пока у пьяных водились деньги, можно было помочь им облегчить карманы.
Раньше Вася знал, как грабят, только по описанию потерпевших. Или по показаниям свидетелей. Преступников он и сам задерживал, в том числе, ночью. Но теперь он сам грабил.
Он стал соучастником.
Грабить с уголовниками оказалось совершенно иным делом, чем проводить задержание, чувствуя себя представителем власти.
Сейчас не было такой наглости. Вася не чувствовал за собой поддержки государства. И хотя думал, что действует от его имени, шуровал он сейчас руками, не уполномоченными к обыску и изъятию вещей.
И знал, что подельники подлежат наказанию, хотя их действия ничем не отличались от поведения сотрудников уголовного розыска.
Оказавшись в шкуре грабителя, Вася Панов ощутил себя вне прикрытия Закона. Это было азартное чувство. Даже более острое, чем на работе. Вася чуял не только страх, исходящий от жертвы, но и возможную опасность, если вдруг появится милиционер или вооружённый сотрудник угро.
В то же время, трясти граждан в тёмном переулке оказалось гораздо проще, чем представлял опер Панов.
Это при виде милиции трудящиеся начинали хорохориться и вспоминать о своих правах. При виде шоблы о правах забывали и безропотно позволяли обшаривать карманы.
Чего вряд ли допустили бы, если для начала им вежливо представились: «Уголовной розыск».
В присутствии гопников бухтеть не полагалось.
Вася стал понимать Чиркова, которого не любил за наглость, но сейчас видел его правоту.
Право сильного.
Без объяснения причин.
Напасть и делать по-своему.
Потому что можешь.
Так работает кулачное право.
В котором одна сторона всегда бандит, а другая — терпила, особенно, если дело касается государственных интересов.
Панов не так долго работал в уголовке, чтобы принять эту постанову как данность, но постепенно свыкался.
