— Хорош моросить, — помрачнев, осадил его Лабуткин. — Похряли в штаб.
В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей — Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.
Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.
— Что за Лёха? — спросил он, когда папироса сгорела наполовину, — Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?
— Колхозника-то? — прищурившись, глянул на Зелёного. — Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?
— Лёхина жена.
Лабуткин поёжился.
— Что они говорят?
— Они нас послали подальше, — объявил Зелёный. — Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт, дескать, хрен тебе на всё рыло, могу быть свободен. Я ей — ах, ты, здрасти, а она кукиш мне под нос.
— Кто она такая?
— Жена его, Перова.
— Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?
— Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, — Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.
— А он что?
— Он с ней соглашается, — обиженным тоном пояснил Зелёный. — Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.
— С чего это они? Смелой воды напились?
— Да не, трезвые были. Просто решили нас на все четыре стороны послать. Они реально — красная беднота, наглые как… — Зелёный захлебнулся ядом и подавился, а потом продолжил: — Раньше Перовы, в натуре, были голытьбой самой настоящей — босиком ходили. Мне Лёха сам рассказывал. А потом советская власть поднялась, и они тоже поднялись. Особенно, когда стал краденое возить. Он даже ссуды под проценты начал выдавать, но ему быстро на вид поставили. Так что формально Перовы — красная беднота, а по сути — самая что ни на есть быдлота.
— Какая же беднота, если у него лошадь с телегой? Я себе бедноту безлошадною представлял, — сказал Лабуткин.
— Лошадь не его, а колхозная, и телега тоже. Своего у Перовых, чтобы фининспектору показать, шиш да кумыш, я их давно знаю.
— Тихарятся, молодцы, — одобрил Лабуткин.
— Только сейчас жирка накопили, а по натуре своей нищеброды. И тут этой голытьбе мы привозим чемоданы козырной одёжки. Вот они и решили, что ухватили бога за бороду. Деньги-то водятся, а привыкли по жизни, что кроме лаптей ничего не носили. Этого теперь не выбьешь. Лёху ты видел, такой дядя-сарай, а на самом деле ушлый. Только всё молчком, себе на уме. Алевтина, ещё чище, за копейку удавится, а до барахла так и вовсе сама не своя. Знаю их как облупленных. Голытьба, но хуже кулаков. Хорошо, что я меха в первый же день барыге отнёс.
Зелёный садил папиросу за папиросой, прикуривая от хабарика, и всё никак не мог накуриться.
— Дети? — спросил Лабуткин. — У них есть дети? — как будто наличие у Перовых детей могло удержать его.
— Нет. Алевтина их на дух не переносит.
Лабуткин взял у него «казбечину», размял в пальцах, достал подаренную Никифор Иванычем зажигалку, чиркнул, запалил табак, закрыл колпачок, убрал зажигалку в карман, раскурил как следует папиросину, выдул дым и только потом сказал:
— Что ж, пойдём вместе, потолкуем. Базар им нужен — будет базар по существу. Главное, чтобы соседи не видели.
— Не сейчас, я знаю, когда лучше, — торопливо зашептал Зелёный. — Ты ведь завтра свободен?
По графику у легкотрудника впереди были ещё целые сутки для восстановления сил.
В то время в Ленинграде было сорок три рынка, базаров и мелких толкучих рядов. Формально их работа регламентировалась указом Совета народных комиссаров от 20 мая 1932 года «О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян». На крупных площадках за продовольственными товарами, лежащими на прилавках, осуществляли санитарный контроль. Что же качается стоячей торговли с рук, там каждый мог придти и продать, что ему вздумается: ношеное, краденое, а из-под полы — и оружие. Главное, не попадаться.
Толкучка на Горушечной улице, сразу за трамвайными путями от Большеохтинского проспекта до Пороховской, предоставляла крестьянам возможность поделиться с горожанами плодами своего труда по рыночным расценкам, а горожанам — порадовать крестьян результатами лихой удачи по цене, являющейся результатом добровольного согласия сторон.
Зелёный с Лабуткиным протискивались между плеч и задниц сограждан, придерживаясь за карманы, не всегда свои. Они старались не отдаляться, чтобы можно было просигналить друг другу, если возникнет такая необходимость, и, наконец, увидели, кого хотели.
Перовы встали торговать с рук шикарным платьем и туфлями. Вещи попроще, главным образом, мужские, вероятно, оставили себе или распродали соседям и в окрестных деревнях.
— Видал? — шепнул Зелёный. — Стоят, псины.
Лабуткин прежде всего узнал наряды мадам Кротовой, потом опознал мужика, только теперь он был без телеги, а лишь затем обратил внимание на женщину рядом с ним.
