Это была невысокая крепенькая бабёнка с белёсыми бровями и лупоглазая. На первый взгляд Алевтина выглядела старше мужа, но так, наверное, и было принято у красной бедноты. Не вылезавший из рабочего предместья Лабуткин плохо в ней разбирался.
— Заметил, — сказал он.
— Вырядилась, овца.
— Оба ходят в краденом, — рассматривая супругов, Лабуткин припоминал одежду, которой набивал чемоданы в переулке Карла и Эмилии. — Палево же. Где ты откопал таких редкостных дятлов?
Зелёный только вздохнул. Не дождавшись ответа, Лабуткин спросил:
— Подойдём?
— Не на людях, — зашептал Зелёный. — Пускай стоят. Я знаю, на каком паровозе они поедут. Расписание на той ветке бедняцкое.
Дачный поезд остановился у деревянного вокзальчика, и на маленький дощатый перрон сошли несколько пассажиров. Отсюда им предстояло разойтись к ближайшим деревням — к родным избам, хлеву и скотине. В сумраке зимнего вечера они скоро исчезли из виду.
С Пороховых через Охтинское опытное лесничество пролегала наезженная дорога в Колтуши. Налево от неё, неподалёку от станции, уходил просёлок в деревню Большое Калькино, где жили супруги Перовы.
Подельники ждали на опушке леса за поворотом, чтобы не было видно с Колтушского шоссе. Грелись куревом. И хотя ноги были обёрнуты тёплыми портянками, Лабуткин начал приплясывать на месте и постукивать сапогом о сапог.
Поезда ходили редко. Ждать пришлось долго. В другом разе плюнул бы и ушёл, но сегодня в деле участвовал Зелёный, и выглядел он как потерпевшая сторона. И друга не бросишь, и наказать обнаглевшее транспортное средство, возомнившее о себе как о полноправном собственнике, требовалось по всем понятиям.
— Замёрз как цуцик, — пожаловался Лабуткин.
— Та же беда.
Зелёный, непомерно толстый в старой, не по размеру солдатской шинели, под которую было надето тёплое бельё, явно не бедствовал, но и соглашался. Он встрепенулся.
— Вот они.
Ещё не совсем стемнело. Были видны фигуры, мужская и женская, бредущие со станции. Когда они приблизились, стали узнаваемы лица. Перовы тоже увидели, кто их встречает.
Алексей встал как вкопанный. Алевтина по инерции сделала пару шагов и тоже остановилась.
Лабуткин с Зелёным неторопливо подошли.
— Добрый вечер, — с издевательской вежливостью приветствовал Зелёный. — Как поторговали нашим барахлишком? — чутьё на деньги у служащего планово-экономического отдела было отменное. — Позвольте поинтересоваться, велика ли выручка? — развязно обратился он к Алевтине.
Алексей Перов угрюмо молчал. Зато вступила его жена, которая была бойкая и, по всей видимости, гнусная баба.
— Ты, ворюга, мало получил? Добавки хочешь? — понесла она, ощущая вину и страх, и злобой пытаясь заглушить испуг. — Пришли вдвоём, решили, всё можно? Короеды вонючие. Я вас в милицию сдам. Прямо завтра пойду и сдам. Думали, я не знаю, что ворованное? А вот я не боюсь! Сядете все.
— И Лёша? — спросил Зелёный. — Благоверного под статью подведёшь?
— А чего ему будет? Ничего ему не будет, — в запальчивости Алевтина не соображала, что несёт. — За признание условный дадут или вовсе ничего не дадут. А если дадут, сядет, посидит, ну и что? Всё равно недолго.
— Хорош базлать, — попытался оборвать её Лабуткин и шагнул к Перовым, вытащив руки из карманов, чтобы с размаху зарядить ей по морде.
Алевтина перепугалась и заорала ещё громче:
— Лёшка, бей их! Бей давай! Что они тебе сделают? Они — рохля и однорукий. Лёшка, пробей им по сопатке, так чтобы юшкой умылись. Дай им, родненький! Они оба калечные.
Лабуткин рассвирепел и выхватил из кармана наган.
Перов замер.
Алевтина на миг замолчала, а потом спросила:
— Из-за тряпок убьёшь?
Говорила она едким тоном, стараясь уязвить, но не свирепо, как раньше.
Лабуткин ледяным тоном ответил:
— Теперь из принципа.
— Крыс, которые у своих воруют, надо истреблять, — сделав неприличный упор на последний слог, добавил Зелёный.
Алевтина всё поняла и окрысилась.
— А вот не убьёшь! А вот не убьёшь! Не убьёшь, обмудок дрипанный. Кишка тонка. Все вы, городские, малохольные. Лёшка, да не стой ты истуканом. У него в револьвере ничего нету, для отвода глаз оно, как всё у малахольных. Обмудок! Калека! Дрянь!
Лабуткин взвёл курок, твёрдой рукой целясь ей в голову.
Алексей Перов, наконец, решился и двинулся к нему.
Лабуткин всадил заряд Алевтине между глаз. Переносица словно провалилась в дырку. Алевтина рефлекторно моргнула от влетевшей в глаза пороховой гари. Потом из дырки плеснула струя чёрной в темноте крови. Выражение глаз никак не поменялось — они остались тупыми и пустыми. Исчезать в них было нечему.
Она упала с открытыми глазами и испустила дух без единого звука. Вряд ли она поняла, что случилось.
Алексей встал, посмотрел на труп жены, потом на подельников.
— Слава богу, — спокойно сказал он и перекрестился.
Перов недвижно смотрел на них, опустив плечи, но с достоинством выпрямив спину, и не было на его лице ни тревоги, ни сомнения. Взор был спокоен и чист.
Лабуткин самовзводом выстрелил ему в лоб.
Перов рухнул на снег.
— Дурак, — сказал ему Лабуткин. — Угораздило тебя на такой сквалыжнице жениться.
