— Почему ты с покойником разговариваешь? — с опаской спросил Зелёный.
— Хотел ему этот вопрос задать. У живого спрашивать не надо, когда ты его под стволом держишь. Вдруг он передумает и убежит или на тебя кинется? Прицелился в человека — стреляй. Поговорить можно потом. Лично мне всё равно, что бы он ответил.
Зелёный стоял, подавленный, и больше ни о чём не спрашивал, пока у друга, которого он теперь боялся всё сильнее, не появились вопросы и к нему.
— Давай посмотрим, что у них в мешке, — предложил Зелёному Лабуткин, чтобы расшевелить подельника. — Пошмонай у них по карманам.
В карманах у Перова нашёлся складной ножик, кисет с самосадом, трубка и коробок спичек. У Алевтины обнаружились четыре билета, горсть подсолнухов, тряпица и кошелёк с пачечкой разных купюр, пересчитывать которые было недосуг.
В пустом заплечном мешке Перова хранился нарядный платок.
— Наторговались, — Лабуткин бросил сидор на снег разверзнутым устьем кверху, одной рукой неловко принялся стаскивать с ноги трупа валенок.
— Ты чего? — обалдел Зелёный.
— Обставляемся. Пусть лягавые думают, что грабёж. Не стой, разувай дуру. Брать, так с обоих.
Они пришли на станцию аккурат к приходу поезда. Вечером в город отсюда мало кто ездил.
— Всех взяли и никого не потеряли, — сказал после совещания Колодей. — Даже граждан не зацепили. Чудом обошлось, я считаю.
Яков Александрович не любил стрелять, но Первой бригаде как следует довелось. Бодунов со своей бригадой любил, но им пришлось ограничиться картёжниками и проститутками.
Такой расклад предвещал надолго стать поводом для шуток. Впрочем, Иван Васильевич в долгу не оставался:
— Только дом сожгли.
— Туда и ему дорога. На первом этаже катран, на втором — публичный дом, на третьем бандиты заседают. Пробу ставить негде. Когда Вася на хазе потонул, я чуть не поседел.
— Посядешь, — дружески заверил Иван Васильевич. — Ещё посядешь.
— Типун тебе на язык.
Они шли по коридору из кабинета начальника уголовного розыска. Иван Иович Красношеев провёл с начальниками бригад строгий разбор операции, который окончился за здравие, хотя начинался, по мнению Колодея, отчётливо за упокой. Все бандиты были взяты живыми, кроме одного, ставшего жертвой собственной неосторожности, а молодого сотрудника за проявленную сообразительность и отвагу Красношеев задумал поощрить.
— Неплохо сработали, — возле своего кабинета согласился Бодунов.
— И, главное, всё заранее согласовали и чисто сделали, не то, что твои пинкертоны, — засмеялся Яков Александрович.
«Пинкертонами» они называли инициативных подчинённых, которые в порыве самодеятельности могли наломать дров, вместо того, чтобы посоветоваться с начальством и послушать советы старших товарищей. Особенно много «пинкертонов» было в Седьмой бригаде. Колодей любил подпустить шпильку в адрес Бодунова, который не упускал возможности выйти с бандитами на перестрелку. Двадцатые годы для него будто всё не заканчивались и не заканчивались. Такую удаль Колодей обоснованно считал вредным ухарством. Он предпочитал основательно подготовить операцию, а потом решительно её провести.
Подчинённые брали пример с начальства.
Когда Яков Александрович зашёл в кабинет, личный состав обсуждал своего новоявленного «пинкертона». Результат совещания был неясен, оттого будущее пророчили в самых чернушных тонах.
— Ты правильно сделал, что лавру спалил.
— Мы бы тоже так сделали, только руки не доходили…
— Вязал бы тогда и Старолинского с его браунингами, потому что сейчас его отпускать придётся — оружия при нём не нашли. И бумажки с планом нападения нет. В натуре, голый барин.
— Всё на твоих словах держится. А где вещественные доказательства?
— Ну, простите, товарищи, недоглядел, — скалился в обратку, как никогда раньше, Панов.
— Тебя, что, совесть мучает? — снисходительным тоном осведомился опер Чирков. — Привыкай, Вася, теперь ты ведёшь бандитскую жизнь. Жизнь налётчика, жизнь вора.
Последние слова он не выговорил, а выкаркнул мрачным голосом.
И засмеялся хриплым смехом пропащей души.
— Я выполнял распоряжение начальства, — гордо ответил Вася. — И вещдок не утратил. Наган Оспы у Хвыли на кармане нашли. А лавра — чёрт с ней. Сгорела, и ладно. В чём моя вина?
— Тебя, Вася, — сказал опер Чирков. — Послали туда, куда Макар телят не гонял. А именно — на разбой, то есть ограбление с убийством, чего ни какой опер не делает.
— И что же я? — спросил Вася.
— Ты сядешь, — сказал опер.
— Да неужели? После всего, что я знаю? — извивался Вася под взглядом коллектива.
— Можешь.
— Могёшь, — заговорили опера. — Можешь служить в коллективе. А ты, Чирков, заткнись.
Даже в присутствии начальника унялись не сразу. Колодей прошёл к столу, устроился в кресле.
