Меня подхватило течение холодной реки. Мимо проплывают льдины разного размера. Это мысли. Окоченевшими остатками разума я пытаюсь схватиться хоть за какую-нибудь, чтобы выбраться на поверхность. Маленькие льдинки подо мной сразу тонут, а большие – проплывают не так часто, подминая под себя все, что попадется им на пути. Они с треском натыкаются друг на друга. Я так замерз, что мне уже все равно. На меня идет очередная ледяная глыба. Кто-то одним легким движением подтолкнул меня на нее. Я лежу на льдине и радуюсь, что мое тело больше не колет холодная вода. Меня качает, и я чувствую, как мой спасительный кусок ледяной суши бьется о другие и с хрустом ломает более тонкие.
У Аси нежная красивая кожа. Когда я ее вижу, то не замечаю ни форм, ни цвета. Ее нельзя, как всех остальных, изобразить геометрическими фигурами. В ней есть лишь мягкость и плавность, которые невероятным образом сочетаются с легкостью в движениях. Когда я впервые ее увидел, мне сразу захотелось к ней прикоснуться. Ни с кем и никогда у меня не возникало такого желания. Мне хотелось убедиться, что она настоящая, потому что ничего совершеннее я не видел. Кофейного цвета волосы стекали на круглые плечи. Где заканчивались рукава футболки, появлялись мягкие руки. Кисти рук были произведением искусства, будто из мрамора, который кто-то оживил… И я поплыл…
Так, конечно, нельзя. Попробую сначала.
Ася – высокая и довольно крупная по современным меркам девушка. Ее мама – миниатюрная кореянка, с красивым белым круглым лицом вне возраста, точеными скулами и лисьими глазами с черными пушистыми ресницами. Папа – норвежец, который мог бы без грима сниматься в роли средневекового викинга. Он даже выше и шире в плечах, чем Валя. Рыжая борода, выразительные брови, похожие на пушистые волчьи хвосты, и серьга в ухе делали его деловой костюм таким же неуместным и чужим, как красный халат Деда Мороза в июле. В идеале у него должны были быть длинные рыжие волосы, но – нет. У него была короткая стрижка, которую надо было все время укрощать, чтобы не быть похожим на лепрекона.
Ася пахнет зимой, мандаринами, виноградом и корицей. Она взяла все самое лучшее от родителей, кроме широких плеч и великолепной рыжей бороды, конечно. Одевается она так, будто каждое утро просыпается голой в театральной костюмерной и выбирает вещи на ощупь в полной темноте. Вопиюще несовместимые предметы одежды на ней каким-то чудом смотрятся гармонично. Например, мужские лаковые туфли, толстые колготки в рубчик, ситцевое платье в «бабушкин цветочек» и бейсболка на ней смотрелись так, будто они были созданы, чтобы их носили вместе. Я так и не понял, в чем секрет – в Асе, которая собой украшала вещи, а не наоборот, или в Асиной суперспособности сочетать несочетаемое.
Русский – ее родной язык. В раннем детстве у нее была русская няня, да и мама до взлета карьеры общалась с ней больше, чем папа, который постоянно был в командировках. Впрочем, это не помешало стать норвежскому вторым родным языком. Тем более что Ася родилась в Норвегии.
«Ну еще английский, немецкий и датский», – почему-то краснея, говорила она.
– Как это возможно? Я и по-русски двух слов связать не могу.
– Ты знаешь гораздо больше языков, чем тебе кажется.
– Да? И чего я о себе не знаю?
– Есть язык музыки.
– Это не считается.
– Еще как считается. Моя мама ездит с концертами по всему миру. И куда бы она ни приехала, ее понимают.
– Допустим. Но тут я чувствую себя немым. Музыку-то я слышу, а вот сказать на этом языке ничего не могу. Разве что «ля-ми-ля-ми ля-соль-соль». Представляешь, если бы люди общались только с помощью музыки, вообще без текстов? Кто бы понял, что это про несчастного кузнечика?
– Без текстов, конечно, далеко не уедешь. Даже в математике нужны слова. Ладно, Тальк, не прибедняйся. Ты же думаешь у себя в голове, причем гораздо больше, чем говоришь. За что тебе спасибо, кстати. Но как ни крути, а человек думает языком. Даже если это язык образов, форм и так далее.
– Красиво.
– Я вообще за красоту.
– На каком языке думаешь ты?