Мы с Асей ввалились ко мне домой, потому что даже мелкие перебежки от кафе до кафе не помогали согреться. А нам еще предстояла очередь на выставку. Мы два месяца пытались на нее попасть. Ася оделась не по погоде, да и я тоже. Этот обманчивый ноябрь с солнцем и травой хватает без предупреждения тебя за уши и другие не прикрытые теплой одеждой места. Я не придумал ничего лучше, чем отрыть что-нибудь из маминой старой одежды, которую она сто лет уже не носила, а «выбросить жалко». Хоть у нас дома этого произносить нельзя, но про себя я часто думаю, что она становится похожа на нашу бабушку. Не внешне, конечно. Внешность бабушки начинается со шлейфа духов, которые мертвого поднимут. После запаха появляются бабушкины безумные юбки и блузки, а затем ее яркая помада, и, когда она вся заходит в помещение, оно наполняется ее громким низким голосом. Если нечего сказать, она поет. Мама – бабушкина противоположность. Но, как стало выясняться в последнее время, не во всем. И чем дальше, тем больше я стал замечать их сходство.
– О! Смотри, отличная жилетка! Белая, конечно же. – Я достал ее с самого дна коробки с надписью «на дачу». – Наденешь под пальто, никто и не заметит. Сейчас все так ходят.
– А я и думаю, как эти люди в пальто зимой не мерзнут? – засмеялась Ася. – Пушистая какая, мягкая. Спасибо!
– Тебе, кстати, идет белое. – Я протянул руку к жилетке, чтобы ее погладить. Мех так и манил. Ася отшагнула и накинула сверху свое черное пальто.
Я просто сменил ветровку на парку, и мы помчались к метро. Нужно было успеть как можно раньше, потому что очередь росла с каждой минутой.
Когда мы добрались до музея, хвост был минут на тридцать.
После выставки мы оба были так взбудоражены, что хотелось еще ходить и ходить по улицам, чтобы «выходить» эти эмоции и переварить увиденное. Но ноги уже отваливались, поэтому мы уселись в своем любимом кафе и просто были счастливы.
Мы вдыхали запах свежей выпечки.
– Как у бабушки дома, – сказал я. Больше слов пока не находилось. Опошлять свой восторг от выставки репликами «как круто!» или что-то в этом роде не хотелось.
– У тебя что, бабушка пироги печет?
– Ну да! Я за них готов на что угодно. Жаль, что мы редко у нее бываем. А у тебя не печет?
– Нет. Я давно не видела свою бабушку, она в Норвегии. В детстве мне казалось, что она питается одними консервами. У нее их столько было, что я могла целые города строить. Из пустых банок я делала себе что-то вроде ксилофона и устраивала по вечерам концерты.
– Если бы я открывал кафе, назвал бы его «Пироги и консервы». И подпись «Вкусно, как у бабушки».
– Я думала, ты только классные логотипы умеешь придумывать, – сказала Ася и надела на меня свои наушники.
Она смотрела мне в глаза и улыбалась. Я услышал среди стройной композиции битов и бочек свой голос: «Ты красивая!» Скрипка с длинной соль, бочка и Асин голос: «Спасибо!» И так пару минут. Эти две минуты я чувствовал, что из двухмерного плоского червяка, на которого кто-то пожалел красок, превращаюсь в цветного единорога, выскочившего из телевизора по протянувшейся в бесконечность радуге. В реальности же я сидел истуканом и стеснялся. Сначала меня бесил мой голос, потом я к нему привык. Асин голос меня приподнимал над землей. Такие вот американские горки. Биты – вагончики – набирают скорость, «ты красивая» – крутой подъем вверх, когда тебя прижимает к спинке кресла и шея начинает болеть от напряжения. Пик – скрипка. И Асино «спасибо» – свободное падение. И так много кругов.
– Приехали, – прочитал я по губам Аси, пока она снимала с меня наушники.
– Приехали, – непроизвольным эхом повторил я.
Ася великодушно дала мне несколько секунд прийти в себя.
– Ты же понимаешь, что это гениально?!
– Нет, Тальк. Это не гениально. Это честно.
Я впервые взял ее за руки. Сложил ее мягкие теплые кисти вместе и обхватил своими. Притянул ее к себе и поцеловал, сначала руки, потом как-то неловко в щеку. Ася аккуратно высвободилась, погладила мое горевшее лицо и поцеловала в губы, едва касаясь. Я хотел, чтобы это продолжалось вечность.
– Браво, наш скромный Тальк! Познакомишь? – эту прекрасную вечность обрубил фальцет Харда.
– Какого черта ты тут делаешь?
– Решил прогуляться. А тут такая красота. Я на всякий случай запечатлел этот момент.
Я заметил в руках Харда маленький цифровой фотоаппарат. Неужели кто-то ими еще пользуется?
– Не смей, Хард! Слышишь?
– А то что?
– Чего тебе от меня надо? Чего ты до меня докопался? Иди своей дорогой. Отвали от меня!
Хард сделал еще один снимок, в упор.
– Никогда не видел тебя таким красным. Белый цвет тебе больше идет.
Я вскочил из-за стола, хотел схватить его и грохнуть лицом об стол. Но больше мне хотелось разбить не его нос, а фотоаппарат.
– Отдай мне фотик, и мы просто забудем эту встречу.
– Насколько забудем? Может, даже станем друзьями?
– Да пошел ты! – Я схватил его за куртку и прорычал: – Отдай фотик. И не трогай ее.
– Так не познакомишь? – улыбнулся Хард.