Вспомнил! Он на историка нашего похож. Голос, рост, ухмылка… Илья Муромец на картине «Богатыри» как будто с него написан. Я не удивлюсь, если это и правда так. Потому что Николай Алексеевич – точно человек вне времени. Для него то, что было сотни лет назад, так же важно, как то, что происходит сейчас. Первое даже, пожалуй, важнее. Поэтому мало того что он помнит бесконечное количество фамилий и дат, так еще и нас заставляет их зубрить.
Никогда этого не понимал. Все же там уже умерли, какая разница – годом раньше или годом позже. Но я знал, озвучивать это не надо, потому что историк наш – человек вспыльчивый и злопамятный. Он мне битву Александра Невского до сих пор помнит: «Таликову все одно – что на реке битва, что на озере. Главное, чтобы вода была, а какая и в каком году – не важно!»
Да, Николай Алексеевич, спасибо! Вспомнил! Это было перед уроком истории. У класса стоял какой-то пожилой мужчина с военной выправкой. От него веяло чем-то чужим, иностранным, а чем именно – непонятно. И это почему-то мне сразу не понравилось. Так бывает, видишь человека и считываешь спинным мозгом, что он из другой страны или эпохи, из другого мира. В общем, чужой, а значит, неизвестно, чего от него ждать. Осанка, взгляд, одежда – все другое. Он сделал движение в мою сторону, а я прошел мимо, молча репетируя свою короткую речь: «Хард, верни мой блокнот и где фотографии? Давай не будем портить друг другу жизнь».
Но тут я наткнулся на озабоченное лицо Ирины Николаевны. Она шла из кабинета историка с этим своим лицом прямо на меня:
– Илюша, здравствуй! С тобой хотят поговорить.
Я не заметил, как вышел вместе с ней из класса, в который толком не успел войти. Все это время я искал глазами Харда и повторял про себя: «Давай не будем портить друг другу жизнь».
– Здравствуйте, молодой человек, – сказал «иностранец».
Его голос проник в меня через солнечное сплетение гулко, резко и больно, как удар под дых. Я не мог его толком разглядеть, он стоял напротив огромного окна. На улице еще не до конца рассвело, в длинном коридоре горел только один ряд ламп и то в другой, дальней от нас части. Я, как счастливый обладатель куриной слепоты, плохо вижу в сумерках.
– Здравствуйте! – тихо поздоровался я, нащупывая в кармане карандаш.
– Это папа Димы. Он хочет с тобой поговорить наедине. Ты не против? – спросила Ирина Николаевна.
Понятно, что вопрос был риторическим.
– Вообще-то против, потому что по закону он не может со мной говорить наедине – только в присутствии моих родителей.
– Илья, может, сначала расскажешь мне, что случилось, а потом обсудим все вместе? – попыталась меня спасти Ирина Николаевна.
– Не стоит создавать таких трудностей. Никто не собирается нарушать закон, – сказал силуэт и посмотрел на меня. Взгляда я не видел, но мне захотелось раствориться в этих сумерках. – Мы просто поговорим как цивилизованные люди, к тому же Илье больше четырнадцати лет.
Он куда-то выдавил Ирину Николаевну своим голосом, и она исчезла, бросив: «Заходи на урок, как только закончишь. Я предупредила».
Я проводил классную взглядом, и, когда она появилась в светлой части коридора, кивнул.
– Здравствуйте, Илья!
Тут до меня дошло, что у Харда есть папа. Его никто никогда не видел. А тут нате вам, вышел из тени, хотя сейчас и нельзя было этого утверждать. Все так плохо?
– Здравствуйте! – промямлил я. Не понимаю почему, но от его приветствия я почувствовал себя виноватым. Мои ноги прибило к полу этой самой виной будто гвоздями. Если бы сейчас кто-нибудь крикнул мне «беги!», а кажется, кто-то внутри сильно на этом настаивал, я бы не смог двинуться с места.
– Меня зовут Леон Павлович, – спокойно, но как-то настойчиво сказал он. Будто это имя должно мне было о чем-то сообщить. – Вы, наверное, уже поняли, о чем я хочу с вами поговорить.
Меня начинал подбешивать этот персонаж. Больше всего мне не нравилось то, что я чувствовал себя каким-то маленьким и беспомощным и не мог понять, что в этом человеке за сила такая. Мне хотелось взять блокнот и рисовать звездочки, острые, колючие, пятиконечные.
В класс заскочил кто-то опаздывающий. За эту секунду вырвавшегося из-за двери и забежавшего в кабинет вместе с человеком света я увидел, что у силуэта есть глаза, которые пытаются поймать мой взгляд. Ненавижу, когда взрослые начинают разговор с этой фразы. Она никогда не предвещает ничего хорошего. Так говорят только родители своим детям или начальник подчиненным. И никогда не наоборот. Этим «нам надо поговорить» тебя ставят на доску в роль черных – мол, я сделал ход, давай, попробуй отбейся. И ты начинаешь судорожно вспоминать, где напортачил, и выбирать тактику обороны. Мне, конечно, долго вспоминать не пришлось. И что я должен был ответить на этот как бы вопрос? И почему на вы?
«Нет, я вообще не знал о вашем существовании», или «Я бы тоже хотел с вами поговорить о том, что ваш сын всех достал», или… Короче, надо было что-то отвечать. А я не хотел.