Ожидание этого звонка крало ощутимую часть радости. Киру Александровну раздражали и выматывали неизвестность и полное отсутствие понимания, что делать в ситуации с расследованием и преступлениями, которые, конечно же, ее сын не совершал. Ей только-только удалось принять то, что в борьбе за жизнь сына она не может отвечать за результат, лишь за свои усилия, причем основные были направлены на доверие врачу и поиск денег. Ей казалось, что этого мало, что за жизнь борются как-то по-другому. Когда болел Валя, она делала ему уколы, покупала особенную еду, поддерживала его морально и так далее. С сыном же у нее было ощущение, что она пускает все на самотек, и ее мучило то, что она никак не может ему помочь и проявить физическую заботу. Наверное, пока ты делаешь что-то конкретное для человека, типа уколов, компрессов и прочего, тебе кажется, что ты влияешь на результат. Так как тут Кира Александровна ничего не могла поделать, она выбрала просто физически быть рядом с Ильей как можно дольше. Так, в течение сорока девяти дней она находилась в больнице целыми днями, отправляясь домой только на ночь.
Дней десять назад Кира Александровна поговорила со следователем по поводу Харда. Но ей ничего не сообщили о дальнейших действиях и вообще о ходе следствия, будто ее сына, и тем более ее самой, это не касалось. «Хорошо бы это было именно так. Только ведь придут при первой возможности и начнут трясти как яблоню. А чего ее трясти понапрасну? Подними голову, посмотри, есть ли там вообще яблоки. Точно! Надо купить яблок. Илья их любит», – уходила в дебри своих запутанных уставших мыслей Кира Александровна.
Звонок раздался через три дня после того, как Тальк очнулся. Спасибо доктору. Больше он, видимо, тянуть не мог. Кире Александровне сообщили, что с Ильей будет разговаривать их психолог. Так как, по словам врача, к допросу он не готов. «Но в ваших интересах сделать так, чтобы следствие завершилось как можно быстрее. Ведь как только ситуация прояснится, чему должен максимально поспособствовать Илья, вы сможете продолжить его лечение за границей. А пока эти двери заперты».
Кира Александровна не отрицала. В словах следователя она уловила не просто надежду, а полную уверенность в том, что Илья не виноват. Осталось лишь услышать это от него лично, чтобы он выдал недостающие для закрытия следствия детали, которые почему-то у него оказались. Валя был более скептически настроен по этому поводу. Он считал, что эти люди всегда так делают, когда им нужна информация. Они тебе скажут что угодно и создадут любое впечатление, лишь бы повысить уровень доверия к себе до исповедального. Только грехи они тебе не отпустят и не благословят.
Как бы то ни было, выбирать не приходилось. К Илье в палату зашла симпатичная, на первый взгляд, женщина. Больше о ней сказать было нечего. Но так как в палате каждый квадратный сантиметр был изучен досконально, Тальк стал с тем же всеядным после долгой визуальной депривации любопытством изучать эту женщину. Халат безупречно белый и отглаженный, как в рекламе. Волосы, темно-серые у корней, становились ближе к затылку грязно-желтыми и топорщились у шеи сухими концами в наспех собранном коротком хвосте. С ее лица нельзя было считать ни возраст, ни эмоции. Во всем ее образе живыми были только глаза. Любопытные, с теплым, проникновенным взглядом, они жили независимо от уставшего лица, сутулых плеч и невпопад жестикулирующих рук. Последнее Талька раздражало и утомляло, потому что из-за этих жестов он часто терял нить диалога. Руки говорили одно, а бледные губы произносили что-то другое. Через несколько минут такой беседы Тальк не мог понять, почему эта женщина сначала ему показалась симпатичной.
Она вошла в палату так, будто каждый день сюда заходила, и посмотрела на Талька, как на старого знакомого. Приветливым голосом она поздоровалась с Кирой Александровной. Руки ее при этом говорили «Выйдите, вы мешаете».
Мама, как и я, считала жест. Она мельком посмотрела на камеру видеонаблюдения и вышла, забыв на кресле свой телефон. Запись этой беседы с психологом мама потом послушала вместе с Валей.
– Поздравляю вас с выздоровлением, Илья! Можно на ты?
– Спасибо. Пока рано.
– Как вам удобнее, – сказала она, придвинула стул к кровати и хотела было сесть, но передумала.
– Я имел в виду поздравление, – сказал я, неловко глядя на нее снизу вверх. Если бы она все-таки села на стул, а не нависала надо мной, говорить было бы комфортнее. Я не стал себя утруждать и изображать вежливость, а просто во время разговора смотрел в окно, иногда непроизвольно поворачивая голову в сторону ее красноречивых рук.
Мы еще немного поговорили о моем самочувствии. Затем она мне рассказала о том, что отчаяние – мой самый злой враг, которого нельзя пускать на порог, если я хочу снова ходить на своих двоих. Тут мне нечего было ей ответить, потому что я еще не успел испытать это самое отчаяние. Пока я был просто рад тому, что проснулся и у меня почти ничего не болит. Затем мы плавно перешли к моим последним воспоминаниям о событиях до аварии.