Пуховик поспешил в другую сторону. Он добежал до дома, тихо прокрался в квартиру, расстегнул молнию на спинке кресла, вытащил оттуда конверт и телефон. Затем он занес на кухню пакет с продуктами, которые купил по пути. Написал записку «Уезжаю на неделю с классом на экскурсию. Буду без связи». Так же тихо вышел из квартиры, и его белый пуховик растворился за ближайшим сугробом.
Участковый сидел в своем тесном кабинете. Подоконник был завален папками с бумагами, которые угрожающе наваливались на старый кактус. Но тот мужественно стоял. Он выглядел так, будто много раз умирал и воскресал, причем при каждом воскрешении умудрялся оставлять потомство. Оно ютилось в тесном даже для одного кактуса горшке. Но родитель не унывал, он нашел опору в старой деревянной оконной раме. Казалось, что этот кактус, как и рама, пережили не одного обитателя кабинета, может, их детей и внуков еще переживут, и вообще останутся на этом месте, даже если их будут раз в пару месяцев поливать недопитым чаем. Судя по глубокому коричневому оттенку на «прикактусных» частях рамы и подоконника, тут всегда работали мужчины. Мужская келья, в которую не ступала нога женщины. Даже уборщица в кабинет не заходила. Она, не переступая порога, запускала свою длинную швабру, делала пару размашистых движений, от которых пол становился мокрым и блестящим, затем подтягивала длинную палку к себе и, не поднимая глаз, закрывала дверь.
Участковый сидел на старом деревянном стуле, который можно было смело сдавать в антиквариат. Но он, как и кактус, служил верой и правдой все тем же обитателям кабинета, точнее, определенным частям их тел. Стул даже ни разу не скрипнул, принимая стопятидесятикилограммовый вес своего прошлого владельца. Он никак не намекнул о костлявости хозяину, который был до этого. Сейчас он всеми своими тяжелыми ногами бестрепетно и стойко держал Сергея, которому как никогда нужна была хоть какая-то опора. Впрочем, у стула работа была не пыльная, потому что сидели на нем не так уж часто.
Участковый с ужасом смотрел на накопившиеся за последнюю неделю бумаги. Он не знал, с чего начать – с верхней папки или попробовать вытащить и спасти из этого завала самую нижнюю.
Деревянная дверь, ровесница стула, трудилась гораздо больше его. Она открывалась и закрывалась десятки раз на дню и каждое свое действие сопровождала благородным протяжным скрипом. Сейчас же ее кто-то так грубо пнул, что она взвизгнула. То ли в ответ на такое обращение, то ли чтобы скрыть свой конфуз, дверь громко хлопнула.
– Ну и конура, Серег! Как ты тут помещаешься?
– Отлично! Тесные пространства концентрируют мысли.
– Интересно! Тогда в карцере люди должны превращаться в философов и гениев. Кстати, про гениев. У тебя есть что-нибудь на этого Харитонова?
– Нет. На учете не состоял. Ни одного привода. Ничего. А должно быть?
– В школе мнения о нем неоднозначные. И мать Таликова им недовольна.
– И?
– Надо проверить.
– А вы не проверяли?
– Надо официально, со всеми ритуалами.
– Ну пойдем. Тут недалеко.
– Не, поедем.
Участковый быстро встал, обрадовавшись, что ему так и не пришлось выбирать папку.
Дома оказался только дедушка, которому сто лет в обед. Павел Семенович столько раз подделывал свои документы, что уже сам не помнил, в каком году родился. Да это было уже и неважно. В любом случае молодость он помнил гораздо лучше, чем то, что было вчера и тем более сегодня утром.
На вопрос участкового о Диме он показал записку. Больше ему сказать было нечего. Квартирка была маленькая. Из коридора можно было увидеть слева просторную светлую кухню, правее – две небольшие комнаты и за спиной совмещенный санузел. Все помещения просматривались от стены до стены. В одной комнате стояли только диван, кресло и комод. Там, судя по всему, обитал дедушка. Во второй, меньшей, мебели было ненамного больше – стол, кресло на колесиках и кровать. Вдоль противоположной от кровати стены стояло пять полутораметровых стопок книг, в основном библиотечных. Они напомнили участковому о завале в его кабинете. Отличие было в том, что его стопки состояли из одинаковых белых корешков с надписью «Дело». «Впрочем, – подумал Сергей, прочитав несколько названий на обложках, – их отличает и то, что об этих историях, выдуманных или реальных, писатели хотели рассказать сами». О содержании же некоторых из его папок лучше бы вообще никому не знать. И как бы ему хотелось, чтобы те истории и их герои тоже были ненастоящими, додуманными, дорисованными для пущего драматизма. Но к сожалению, в его папках не было ничего, кроме отвратительной реальности, в которую было поверить труднее, чем в описанные в романах и детективах истории.
На верху ближней стопки лежали «Братья Карамазовы». Участковый вспомнил, что так и не осилил этот кирпич, но, как только появится время, обязательно прочтет.
– А где родители? – спросил следователь.