Робера выпустили из “узкой стены”. Его поместили в более просторную камеру с окошком, смотревшим в небо. Дважды в день приносили еду и давали чистую воду. Ничего общего с теми условиями, в которых его содержали раньше. Между тем он никогда прежде не испытывал таких страданий. Его колени кровоточили, оттого что он постоянно молил Господа простить его за слабость. За презренную слабость. Он сожалел о старой камере, где оставил свою смелость и уважение к себе. Оставил там гнить. Их унесла трещотка прокаженной. Изъеденное болезнью тело этой женщины, которое облат оголил и бросил на подстилку, отделило разум Робера от него самого. Рука, подписавшая признание, была ему чужой. Он с удовольствием отрубил бы ее. У него по щекам текли слезы при мысли о монастыре и брате Антонене, которого он больше не увидит, ибо твердо решил умереть.
– Кто‐нибудь может что‐то сделать? – спросил Антонен.
– Никто, – ответил приор безжизненным голосом. – Дела о ереси неподсудны духовенству. Они в исключительной власти инквизитора. Если бы на моей стороне выступили все кардиналы в Авиньоне, от этого ничего не изменилось бы. Единственный хозяин инквизитора – это папа, а папа никогда не осудит его. Именно он настоял на его назначении вопреки голосованию своего совета. Они хорошо знают и уважают друг друга. И он не доверяет мне. Я встретил его после смерти Экхарта, когда давал показания на суде, который наложил запрет на проповеди учителя. Он был тогда кардиналом и сказал мне, что, будь это в его власти, он отправил бы Экхарта на костер.
– И что теперь?
Все трое молчали. Антонен затаил дыхание. Приор надолго закашлялся, потом махнул головой ризничему:
– Запряги повозку. Завтра утром выезжаем.
Старый монах оторопел:
– Тебе нельзя туда ехать, Гийом. Ты и ходишь‐то с трудом.
– Инквизитор хочет книгу, а я – обменять ее на брата.
– Он ни за что не отпустит тебя обратно.
– Жан… – ласково проговорил приор.
Ризничий опустил голову.
– В Каффе я знал одного монаха, который ничего не боялся, я видел, как он сражался со шпагой в руках бок о бок с солдатами.
– В Каффе мне было двадцать лет, – проворчал ризничий.
– Столько же, сколько Роберу.
– Тебе никогда не убедить инквизитора.
– Он мне кое‐что должен.
– За то, что ты помешал увенчать его свиной головой? – хмыкнул ризничий.
– Нет, за то, что я сдержал слово.
Ризничий пожал плечами:
– В нем порядочности не больше, чем у крысы.
На рассвете из Верфёйского монастыря выехала повозка, запряженная большой тягловой лошадью. Один из путешественников, видимо больной, лежал в повозке на соломенном тюфяке, его ноги были укрыты одеялом, лицо прикрывал капюшон. Впереди шли пешком два молодых человека, один – в белой рясе, другой – в обычной мирской одежде. Замыкал процессию шагавший за повозкой старый монах. Он держал в руке странный, на вид очень тяжелый паломнический посох, обернутый тряпками и обвязанный веревками.
Ночью веленевую книгу положили в свинцовый ящик, заперли и спрятали в потайную нишу в чане для извести.
Повозку поливал дождь. Ризничий натянул полотно, чтобы защитить приора, здоровье которого слабело. Три дня они были в пути, делая длинные остановки, когда задыхались от усталости. Было холодно, не переставая шел дождь. Две ночи в лесу, без огня, они промерзали до костей. Дороги превратились в трясину, колеса увязали в грязи. Все устали и пребывали в мрачном настроении. Они шли вперед, словно паломники, выбиваясь из сил. Тулуза и ее крепостные стены возникли перед ними, словно Земля обетованная.
Еще на дальних подступах к дубильне кожевник уловил знакомые запахи. Приятую вонь, предвещавшую отдых. Они провели ночь рядом с кожами, растянутыми для просушки. Для приора нашли комнату, а его спутники удовольствовались соломенными подстилками в пергаментной мастерской. Несмотря на то что вокруг работали турки, Антонен был здесь как дома, как в саду лекарственных трав. Кожи светились изнутри, словно целебные зелья, и он все время гладил их, как теплое живое существо. Потаскушка не возвращалась, но его рука, касаясь пергамента, как будто снова ощущала ее.
Жизнь Антонена вернулась на путь, с которого свернула. Теперь он шел прямо.
Он снова завоевал дружбу кожевника, и тот по дороге рассказал ему свою историю. Его отец родился в деревне близ Монпелье и работал кожевником на хуторе неподалеку: занимался выделкой грубой кожи, которую продавал сапожникам для изготовления башмаков. Отец обучил его своему ремеслу и пообещал, что его ждет обеспеченное будущее. И даже завидное, потому что ему всегда будет хватать и на хлеб, и на дрова для печи.
