Яходил по лазаретам в Кёльне и по окрестным монастырям, двери которых охотно открывались передо мной.
Пользуясь своими познаниями в медицине, я оказывал помощь больным и завоевывал доверие наших нищенствующих братьев. В такой францисканской больнице я и обнаружил одного из послушников Канселя в состоянии полного истощения. Он медленно умирал.
Я с трудом его узнал. От скудного питания его кожа стала бугристой, все волосы выпали. Во рту не осталось ни одного зуба, из него подтекала темная слюна.
Он был слишком слаб, чтобы ответить на мой вопрос, и едва ли помнил молодого доминиканца, которого его хозяин подверг унижению во дворце архиепископа. Я окружил его заботой. Экхарт велел помимо лекарств давать ему алхимические порошки, и я тайком это делал. А еще я кормил его, пряча под одеждой фрукты, яйца и сало, которые он жадно поглощал. Его состояние улучшилось, и он испытывал ко мне вполне обоснованную благодарность.
Как только он смог говорить, я спросил его о Марии. Он не знал, где она находится, но слышал, как братья говорили о ней. Вести, которые я от него узнал, ошеломили меня. Кансель бросил малышку умирать от голода.
– Никто из братьев не пошел бы на такую низость, – вскричал Антонен.
Гийом ровным голосом продолжал свой рассказ:
Он сообщил мне, что монахов, занимавшихся этим делом, тревожила ее худоба. Девочка наотрез отказывалась есть. Они спросили Канселя, как им следует поступить. “Не вмешивайтесь, – ответил он. – Она отправится на небеса, не отягощенная ничем”.
– Мы повсюду ее искали, Антонен, но в Германии ее уже не было.
Он отправил ее на север Италии, в окрестности Милана, где у францисканцев были монастыри и бегинажи.
Как только я пересказал Экхарту откровения послушника, он решил, что нам надо ехать. У нас ушел целый месяц на то, чтобы добраться до доминиканского монастыря в Милане. Экхарту удавалось самостоятельно проходить небольшое расстояние, опираясь на два костыля. Он старался по мере возможности вылезать из повозки и шагать пешком, но часто падал. По горным дорогам мы тряслись верхом на мулах, истязавших нам позвоночники.
– Я знаю, Антонен, ненависть – это тяжкий грех, но чувство, которое я все свои молодые годы питал к этому зверью, превосходило мой страх перед адским пламенем.
