Я решил, что Кансель будет прятаться под защитой приора. Но Кансель не прятался.
Он появился. Выглядел он не таким жалким, как во дворце архиепископа.
На своей земле, среди своих, он больше походил на монаха.
Он подошел к нам и остановился перед учителем:
– Я не боюсь тебя, брат-доминиканец.
– Где она? – спросил Экхарт.
– Она умерла, – спокойно ответил Кансель.
Экхарт покачнулся.
– Да, я спас ее от твоего дьявольского влияния.
– Ты ее убил, – прошептал Экхарт.
– Нет, – возразил Кансель. – Я сделал ее францисканкой. И возможно, святой. Она по собственной воле решила воздерживаться от пищи.
– И что?
– Кто я такой, нищенствующий ради Христа, чтобы прервать благочестивый пост?
– Ты оставил ее умирать от голода, – прохрипел Экхарт. – Ты оставил ее умирать от голода.
Кансель положил руку ему на плечо:
– Брат мой, путь созданий к Господу крут и обрывист, его преграждает тьма. Тебе это известно не хуже моего. Нужно, чтобы наше братство помогло нам пройти его вместе и с достоинством преодолеть все препоны.
Я ухватил демона за рясу и направил конец палки на его шею, чтобы проткнуть ее, но Экхарт мне не позволил.
– Не трогай его, Гийом!
Кансель смотрел на меня без малейшего волнения. В нем не было страха. Он осенил крестом лоб моего учителя и удалился.
Я в ярости швырнул палку на пол, так что она сломалась.
Приор замолчал. Ризничий волновался, что Гийом слишком устал, и предложил проводить его в келью, но тот сидел бледный и неподвижный, погруженный в скорбные воспоминания, о которых только что поведал. Его взгляд не отрывался от остывших и почерневших углей в жаровне.
– Все эти мертвые, Антонен, не нуждающиеся в погребении, находят друг друга в потухшем очаге. Все пепельные кресты, которые мы должны им воздвигнуть… Наши надежды, наши радости, наши убеждения, как и они, не упокоятся в могилах… Сколько пепельных крестов надо начертать на полу наших келий в память о наших разочарованиях?
Антонен вернулся в скрипторий, оставив приора на попечение ризничего.
Он стал не спеша выводить на веленевой коже драгоценные буквы, вобравшие в себя память о сожженной бегинке и брошенной девочке. Ему хотелось узнать, что было уготовано судьбой Экхарту после встречи с Канселем. Но у приора не хватило сил продолжать.
Антонен наслаждался часами одиночества и искусства каллиграфии, его рука все увереннее двигалась по тонкому пергаменту. Это место казалось ему таким же священным, как часовня. Время здесь останавливалось: оно тоже молилось.
Он задержался в скриптории до поздней ночи. Когда он гасил свечи и уже собирался пойти спать, один из братьев отворил дверь. Антонена вызывал к себе приор.
Антонен хотел накрыть холстом свой рабочий стол, чтобы уберечь веленевую кожу, но брат стал его торопить. Ему было приказано срочно привести Антонена. Юноша поспешил в зал капитула. Ему открыл ризничий. Там стоял кожевник, Антонена не предупредили о его прибытии, и он даже не успел ему обрадоваться. Лицо приора, сидевшего на его месте перед книгой, выражало глубокую сосредоточенность.
Он знаком велел Антонену подойти ближе. По расстроенным лицам кожевника и ризничего Антонен понял, что ему собираются сообщить печальную новость.
Он сжал кулаки и услышал голос приора:
– Робер подписал признание в ереси.
