В предместье Монпелье открылась кожевенная мастерская, где изготавливали более благородные сорта кож, ей покровительствовал местный сеньор. Кожи, которые там сушились, были красивыми, ровными, и запах там стоял более приятный, чем в деревенской дубильне. Он поднимался от чанов для вымачивания сырья, наполненных дубовой корой и золой, которые перебивали тошнотворную вонь. Молодой ремесленник, привозя на рынок в Кондамине кожаную обувь, часто останавливался у чанов и вдыхал этот запах. Там он и встретил мастера книжных миниатюр, любовавшегося кожами. Этого человека из благородной семьи заинтересовал торговец грубыми башмаками, увлеченно рассуждавший о кожах. Он показал ему пергаменты, изготовленные в первостатейной дубильне, и дал ему туда рекомендацию. Юноша попал в новый мир. Он поднимался до рассвета, чтобы пораньше уйти с рынка и отправиться к мастеру-пергаментщику, который взял его в ученики.
Он приобщился к этому ремеслу, ни слова не сказав отцу. Тот и слышать не хотел о пергаментах. Он считал, что на них только попусту изводили кожу, потому что никто не умел читать книги. Ученые люди, по его мнению, были просто бездельниками, неспособными что‐то делать руками, безумными фанатиками, которые убивали коров, чтобы потом пачкать их кожу чернилами.
Когда отец умер, молодой кожевник уехал вместе с братьями в Тулузу, где собирался и дальше заниматься своим ремеслом. Его взяли на работу в турецкую дубильню, поскольку он умел изготавливать пергаменты, а тамошние работники делали это плохо. Он стал поставщиком тулузских художников-миниатюристов, работавших на духовенство и рисовавших иллюстрации для часословов и требников.
Постоянно общаясь с ними, он запомнил буквы. Один монах-доминиканец, который вел переговоры с иллюстраторами, согласился давать ему уроки чтения и письма. Он оказался способным учеником.
Прослышав о кожевнике, делавшем прекрасные пергаменты и умевшем читать, приор Гийом пригласил его в Верфёй. И счел его достойным доверия. Больше чем в пергаментах, приор нуждался в вестниках и верных людях, которые могли бы сообщать ему о мирских потрясениях. Он почувствовал, что в этом юном сердце живет боевой дух. Он познакомил кожевника с литургическими текстами и священными книгами, чтобы совершенствовать его знания, и высоко оценил его стремление к образованию. Он поручил его обучение ризничему, и тот скоро привязался к парню, который слушал его с таким почтением, какого прежде никто ему не оказывал. Однажды приор торжественно вручил своему новобранцу текст, который никогда не попадал в скрипторий. Это была речь Мейстера Экхарта, переведенная на французский язык. Немудреный текст, предназначенный для бегинок, проник юноше в сердце. Он так сильно разволновался, что принял это за божественное откровение и спросил у приора, не суждено ли ему уйти в монастырь. Гийом его отговорил.
Потом были и другие проповеди, смысл которых разъяснял ему приор. Каждая из них разжигала такое же пламя в этой пылкой душе. Кожевник стал относиться к изготовлению пергаментов как к священнодействию.
– Это реликварии, – заявил он, – и их назначение – хранить дивные слова учителя Экхарта, столь же бесценные, как гвозди с креста или шипы от венца Иисуса Христа.
Он заказал медальон с гравировкой в виде буквы Э и носил его на шее, никогда не снимая. Он предложил сделать такие же ризничему и приору, в знак благодарности друзьям учителя. Но Гийом отказался:
– Ты должен возносить хвалу тексту, а не человеку.
Все, что касалось Экхарта, следовало держать в тайне. Приор ограничивался только проповедями, но не отвечал ни на один вопрос о жизни учителя.
Все изменилось, думал Антонен. Он не понимал, что заставило приора показать миру то, что он всегда стремился скрыть. Эта книга породила все свалившиеся на них беды, а впереди были новые: он это предчувствовал.
Что ждет Робера? Каждая страница этой проклятой веленевой книги отсчитывала часы его жизни. Перо Антонена поглощало время, отпущенное его другу. Слова, которые он записывал, стекали, будто капли воды в клепсидре, отмерявшей дни брата.
Антонен по‐прежнему доверял приору, но спрашивал себя, стоит ли оно того: может, лучше оставить велень нетронутой и позволить тайнам уйти вместе с теми, кто их хранит.
Утром они под проливным дождем проехали через всю Тулузу до площади, которую Антонен сразу же узнал. Двери дома Сейана открылись, пропуская их повозку, и немедленно закрылись за ними, грохнув, как молот по железу.
Облат с заметным издалека красным крестом на груди ждал во дворе. Он поприветствовал их и поклонился приору Гийому. Монахи засуетились и помогли ему выбраться из повозки. Об их приезде было объявлено заранее. Их проводили в отдельный дом для гостей.
Они пробирались к своему пристанищу, когда Антонен вдруг с растерянным видом застыл посреди двора. Ризничий окликнул его, потребовав следовать за остальными, но тот остался глух к его призывам. Он уставился на тюремное крыло, как будто его взгляд мог проникнуть сквозь стены. И хотя вокруг стояла тишина, он начал, как безумный, выкрикивать имя Робера.
