От этого крика сопровождавшие их монахи замерли на месте как вкопанные. Его голос долетел до покоев инквизитора, разнесся по залам, коридорам и ворвался в тюремное крыло. Этот крик пронзал камни, чтобы найти дорогу в “узкую стену”. Он бился о массивные преграды, но Антонен чувствовал, что Робер может его услышать. Как он мог слышать его сны через стену, разделявшую их кельи в Верфёе. Доминиканцы перекрестились, глядя на этого человека, несомненно одержимого дьяволом.
Облат подошел к Антонену, чтобы заставить его замолчать. Но не успела его рука коснуться ворота рясы, как сильный удар в спину швырнул его вперед. Раненая нога подвернулась, и он тяжело рухнул на колени. Во дворе воцарилась тишина. Все взгляды обратились к ризничему. Старый монах встал перед облатом, которого только что повалил на землю. Один из стражников побежал к ним, чтобы наказать обидчика, но облат коротко скомандовал ему отправляться назад. Он с трудом поднялся, опираясь на меч, и не спеша отряхнул накидку. Потом, делая вид, что не злится, и не глядя на ризничего, который ждал, сжав кулаки, приказал своим людям вернуться на пост.
– Робер никогда не был еретиком.
– Перо, подписавшее признание в ереси, держал не я.
Гийом очень устал, но его голос был тверд.
– Я хочу его видеть.
– Разумеется. С ним хорошо обращались. Я перевел его в более удобную камеру, ты сам сможешь убедиться. Я не забыл, кем он был: братом-доминиканцем, к тому же монахом из Верфёя, обители моего старого друга Гийома.
Инквизитор принял приора в своих покоях, в южном крыле дома Сейана. Дверь из вестибюля вела в гостиную с двумя узкими окнами, через которые виднелись красные кирпичные стены городских домов. Комната, хоть и просторная, была обставлена строго, с соблюдением правил ордена. На стенах, покрытых известкой, висело одно лишь распятие – “Христос Царь Славы”. Стулья и стол были придвинуты поближе к огромному очагу, в котором догорал огонь.
Гостям был оказан братский и заботливый прием. Инквизитор дал им ночь на отдых, в котором они нуждались, и только утром пригласил к себе Гийома.
Он долго расспрашивал о трудностях путешествия, выражал сочувствие, как будто даже не притворное. Один из братьев принес воды и подложил дров в очаг.
– У тебя усталый вид, Гийом. Твои ноги похожи на мои, у тебя одышка. Похоже, ты собрался умирать.
Взгляд инквизитора обратился к клочку серого неба, висевшему за окном. Потом он снова заговорил как будто с самим собой:
– Врачи говорят, что водянка происходит от слабости сердца. А ты всегда ею страдал, как я заметил.
– Не думаю, что твердое сердце сделало бы мои ноги здоровыми, – ответил Гийом.
Инквизитор протянул руки к огню. Кажется, они заслонили весь свет, такими они были огромными, с широкими ладонями и толстыми короткими пальцами, как будто обрубленными на концах. Указательный палец с надетым на него железным кольцом посинел вокруг глубокой канавки, проеденной металлом в пористой коже.
Два клирика, сидя бок о бок у очага, смотрели на сырые поленья, пожираемые пламенем. От дров поднимался густой дым. Казалось, старики не торопятся ни закончить беседу, ни прервать тишину, мешающую им снова заговорить. Доминиканский закон предписывал размышлять и не спешить претворять мысли в слова. И они чтили это правило.
Они знали цену друг другу. Гийом знал, что это человек, чей острый ум умел проникать в самую глубину души, почувствует его малейшую слабость. Он восхищался его интеллектом, образованностью и в определенной степени его неумолимой суровостью. В ней чувствовалась своего рода чистота. Кристалл жестокости, выточенный для службы Богу.
Инквизитор тоже испытывал уважение к Гийому. Это было непривычное для него, давнее чувство, так и не угасшее за прошедшие годы, когда их пути часто пересекались. По сути, он считал его достойным противником. Гийом долго был рядом с величайшим умом столетия. И пусть даже орден решил уничтожить Мейстера Экхарта, тот, несмотря на свои заблуждения, оставался образцом интеллектуальной мощи, которой инквизитор всегда завидовал. Слава учителя распространилась и на Гийома. Инквизитор знал, что верфёйский приор ему не подвластен. Не только потому, что у него имелись высокие и могущественные покровители и он прекрасно понимал, с каким глубоким почтением к нему относятся, но еще и потому, что Гийом, как и он сам, прошел через мировой хаос. У выживших после чумы возникало особое братское чувство к таким же, как они: у них на глазах их вид вымирал, и это мешало их взаимной ненависти стать смертельной.
Они долго держались подальше друг от друга, по умолчанию заключив обоюдное соглашение, и каждый держал при себе свои секреты, словно шпаги в ножнах.
