Десять лет спустя, когда армия азиатов двинулась на запад, разоряя христианские храмы на своем пути, папа дал приказ своим миссионерам идти в порт Каффа и укрыться там, прежде чем отправиться назад в Европу. Из семерых доминиканцев до нас добрались шестеро. Голову седьмого татары, подойдя к стенам города, накололи на пику, венчавшую их знамя.
Все они вернулись крайне истощенными. На четыре дня в месяц их валили с ног приступы лихорадки, подхваченной в китайских землях. Часто они оказывались на пороге смерти, и полынь, коей были доверху набиты сундуки восточных аптекарей, от этого недуга не помогала. Во время осады мы с ними виделись редко, они поселились в отдельном доме, превратив его в монастырь, и выходили только на общие молитвы и мессы.
В последние недели они много помогали нам в лазарете, показывая выдающийся пример самоотверженности.
Когда татары ушли, чуме понадобилось несколько дней, чтобы выбраться наружу из переброшенных через стены трупов и разлететься по воздуху, которым мы дышали.
Первыми заболели обессиленные раненые в лазарете. Доминиканцы отказались покинуть больных, но начальник стражи приказал им уйти. Эпидемия была такой жестокой, что в конце концов ухаживать за больными было запрещено, а дома, где находили мертвые тела, просто замуровывали. Доминиканцы сидели взаперти несколько недель. Дата их отплытия была назначена, но в гавань Каффы корабли заходили редко. Первые прибывшие из Каффы путешественники принесли слухи о заразе; особенно подействовал на воображение дождь из мертвецов. Поговаривали, что это место проклято. Галеры охотнее причаливали в Тане, несмотря на то, что приходилось на шесть дней дольше идти по опасному Азовскому морю, мелководному, местами замерзавшему зимой. Мы видели, как мимо нас проплывают их паруса, и народ с пристаней осыпал их ругательствами.
Тогда доминиканцы решили отправиться в путь по суше.
Ближе к концу 1347 года они покинули Каффу. Обособленное существование уберегло их от болезни. Я узнал об их странствиях от нашего брата, который выслушал исповедь одного из путников и с которым случай свел меня значительно позднее.
Путешествие длилось примерно четыре месяца. Маршрут пролегал по дорогам вдоль Дуная, через дикие местности на севере Болгарии, города Добрич, Русе, Лом. Монахам приходилось идти через горы, через смрадные заболоченные пустоши, через заброшенные земли, где они рисковали наткнуться на татарские отряды, совершавшие набеги на королевства, и на разнообразные отбросы рода человеческого, доведенные до крайности нуждой, продажностью и дикостью.
В Восточной Сербии, когда они шли через Джердапское ущелье по правому берегу Дуная, один из доминиканцев заболел. У него началась лихорадка, но она не походила на болотную, и его не так сильно знобило. Он начал кашлять, отхаркивая мокроту с кровью. Его погрузили на ехавшую за ними телегу, но он так ослаб и испытывал такую боль, трясясь на кочках, что им пришлось остановиться. Их из жалости приютили в рыбацкой деревушке. Местный знахарь прислал ожерелье из ореховой скорлупы с живыми пауками, чтобы они высосали заразу из больного. Его состояние ухудшилось. На помощь святому человеку пришли паломники, возвращавшиеся из путешествия по дороге крестоносцев. Вместе с ними доминиканцы добрались до городка на границе Венгерского королевства, где раз в год проходила большая ярмарка ткачей. Паломников радушно встречала целая толпа, люди просили монахов благословить их и наградить святым целованием. Тогда заболел еще один из братьев миссионеров: у него начался мучительный кашель. Позвали врача, тот внимательно осмотрел обоих монахов и обнаружил у них на теле красные пятна, как от укусов насекомых. Первый заболевший впал в бессознательное состояние, перемежавшееся приступами дрожи и судорогами. Второй жаловался на жестокую боль в суставах и мускулах и на то, что у него раскалывается голова. Лекарь посоветовал поставить банки на пятна, покрывшиеся язвами, и омовения, от которых больным, кажется, становилось легче.
Один из братьев слышал, что в долине рядом с Граном[26], бывшей столицей королевства, есть святое место. Монастырь, где совершаются чудеса. Там жили православные монахи. Путешественники отправились на север, вдоль изгибов великой реки. Они десять дней подряд шли неторными дорогами, чтобы добраться до монастыря и получить исцеление. Но нашли только кладбище с гниющими трупами, разложенными на кое‐как сбитых настилах и оставленными на растерзание хищникам. Край поразила оспа, и уцелевшие монахи разбрелись кто куда. Крестьяне выкопали мертвецов, чтобы уберечь от заразы почву: они предпочли совершить смертный грех, нежели испортить будущий урожай.
Первый доминиканец умер, а второго лихорадка постепенно отпустила, но он был так слаб, что пришлось положить его на носилки, сделав их из того, что попалось под руку.
Вскоре телега угодила в глубокую рытвину, и обе оси сломались. Все, что на ней было, вывалилось на дорогу, и небольшой сундук, не принадлежавший ни одному из братьев, ударился о землю и раскрылся. В нем лежали крысиные трупы. Никто не мог объяснить ни откуда взялся этот сундук, ни кто погрузил его в телегу, ни почему там оказались дохлые крысы. Загадка так и осталась неразгаданной. Путешественники предположили, что еще до отъезда в телеге кто‐то забыл мешок зерна, и в него забрались крысы, которых в Каффе водилось великое множество. Но их было не одна и не две, а примерно десяток, и уложены они были ровно, рядком, как будто их спрятали туда нарочно. Проводник напомнил им, что на второй день пути они останавливались на ночлег у старого отшельника, чье жилище кишмя кишело крысами. Старший из доминиканцев велел ему замолчать.
Когда путники переправлялись через реку, лихорадка унесла второго больного.
Они очутились на землях Священной Римской империи, дороги стали менее опасными и более удобными. Они прошли через крупные города – Вену, Регенсбург, Майнц. В монастырях с почестями принимали миссионеров, принесших вести с Востока. Минуло три месяца, и доминиканцы решили, что избавились от каффской заразы, но чума дремала в их пожитках и во время остановки в доме Божием, в самом большом доминиканском монастыре в Майнце, решила пробудиться.
Все четверо были в базилике, на общем собрании ордена, на котором присутствовали провинциальные викарии, когда у одного из миссионеров проявились признаки недуга.
Когда приор майнцского монастыря узнал, что у того началась сильная лихорадка и под мышками вздулись опухоли, он велел отправить их всех в убежище за пределами города, в уединенное место на краю скалы, возвышающейся над Рейном. Там, думал он, миазмы никому не будут угрозой. Третьего миссионера болезнь унесла за несколько дней; следом за ним заболели остальные братья. Они утверждали, что распознали симптомы болотной лихорадки, проявившиеся с необычайной силой. Миссионеры чувствовали, что их недуг куда более серьезный, но не смели заикаться о чуме. Цель их путешествия была так близка – Страсбург, Лилль, Париж, до них оставалось всего несколько сот лье. Они решили нарушить карантин, которого им посоветовал придерживаться приор, и снова пустились в путь. Чума скосила их одного за другим. В то время как она долго скрывалась в телах первых заболевших, отсрочив их кончину и никак себя не обнаруживая, теперь она разыгралась в полную силу. Воспаление за несколько ночей сглодало легкие. Последний из братьев, еле живой, не сумел даже похоронить двух своих спутников и оставил их лежать в покрытых пятнами рясах, заменивших им саван.
Последнего уцелевшего миссионера, в полном одиночестве и при смерти, нашел какой‐то крестьянин. Тронутый его беспомощностью, он доставил служителя Господа в предместье Майнца, откуда его привезли в тот самый монастырь, из которого он ушел.
После долгой исповеди последний миссионер из Каффы передал приору, который вскоре закрыл ему глаза, шкатулку, куда сложил ордена Золотой шпоры своих усопших братьев и свой собственный.
Такие же, как этот…
