Множество людей приходили ко мне и донимали расспросами – епископы, кардиналы, университетские ученые, те, кто уважал его, и те, кто считал его сумасшедшим. Все просили отдать им его запрещенные проповеди, которые я прятал в шкафу с двойным дном. С тех пор я переписал их четырнадцать раз, и они хранятся в бегинажах и у разных духовных лиц по всей Священной Римской империи, хотя на них охотятся инквизиторы. Никто не сможет их уничтожить.
Все эти люди хотели знать обстоятельства смерти учителя. Я отвечал, что в тот день меня с ним не было – пусть Бог осудит меня за эту ложь – и мне сообщили о том, что он утонул в Рейне, когда возвращался в Кёльн после судебного процесса. Лодка опрокинулась, и его унесла река.
Рейн стал могилой, достойной его величия.
Мы с его последователями собрались на берегу реки. Я размышлял, мысленно плывя по течению реки вместе с телом моего учителя, которое, впрочем, не покоилось в этих бурных водах. Мои братья инквизиторы охотно отправили бы меня на дознание и, для начала благословив, стали бы терзать мою плоть каленым железом, чтобы получить достоверное доказательство его смерти. Это доказательство так и не было представлено. Тогда орден объявил о его духовной смерти, вычеркнув из своих списков его имя и запретив его труды: поскольку тела не нашли, то можно было, по крайней мере, не сомневаться, что и дух его исчезнет без следа.
Приор открыл шкатулку, которую ризничий всю дорогу, от самого Верфёя, прятал в своем мешке с вещами. Там лежал аккуратно свернутый в трубку лист пергамента. Гийом протянул его Антонену. Это была страница рукописи Экхарта, видимо последняя уцелевшая на свете. Молодой монах развернул ее так осторожно, как будто держал в руках живое существо.
Почерк был почти такой же, как у приора, с нечеткими буквами, со значками посередине строки – точками и черточками, замедляющими ритм чтения. Страница была вся заполнена, но прочитать можно было только одно слово, которое написали и переписали бесчисленное множество раз, не оставив пустого места. “Тоска”, – прочел Антонен и не стал читать до конца страницы.
Гийом забрал у него пергамент.
– Если ты не прочтешь каждое из этих слов, одно за другим, то не сделаешь свою работу ни как читатель, ни как человек. Экхарт так говорил, и написал он эти слова не просто так. Каждое из них. И я это понимал, Антонен. Я пережил смерть Матильды и девочки. В каждом слове выражалось его отчаяние, каждая буква несла в себе его частицу, словно вьючное животное – свой тяжкий груз. Если страницу не дочитывали до конца, она продолжала нести свою ношу. Этот человек был не из тех, кто просил о помощи или хотел поделиться своими чувствами, а эта страница стала для него способом выжить. Потому что после Италии тоска заполнила его целиком. Он вместил в себе столько отчаяния, сколько вообще способен принять человек, а его продолжали захлестывать новые и новые волны. Антонен, на него обрушивались громады отчаяния. Экхарт был им переполнен.
Это было бесконечно печальное время. Даже в самые мрачные дни чумы человеческое сердце не испытывало таких мук. Ад расколол сердце Экхарта, и из разлома хлынул неисчерпаемый поток.
Он перестал есть, его худоба пугала. В нем не осталось ничего от него прежнего. Он говорил о себе, что он больше не человек – ничто из того, что существует на земле. Он еще не умер, но уже не мог жить. Даже дерево казалось более живым существом, потому что крови Экхарта не хватило бы, чтобы напоить хоть один листок на ветке. Он более всего походил на кору. Человеческую кору, хорошо горящую в огне.
– Бедный человек, Антонен, бедный учитель. Он удалялся от себя самого.
