Инквизитор никому, кроме приора, не разрешил видеться с Робером. Тем не менее он милостиво позволил Антонену и ризничему присутствовать на его прогулке по тесному внутреннему двору, предназначенному для узников. Им следовало хранить строгое молчание, а также не нарушать разделявшее их расстояние.
Робер, обходя колодец, кружил по квадратному лоскутку зелени, обрамлявшей дорожки в клуатре. Антонену и ризничему было велено сидеть на скамье под сводами галереи под надзором облата.
Антонен, увидев Робера, не удержался и махнул рукой. Робер был в монашеском облачении с низко опущенным капюшоном. Когда в темной глубине галереи взметнулась чья‐то рука, он остановился. Он различал только силуэты, но не лица. Облат приказал Антонену не двигаться. Робер откинул капюшон и удивился тому, как странно зашевелились его губы, принимая непривычную форму улыбки, появившуюся впервые за несколько месяцев заключения. Он не сразу сообразил, что она означает. Как только он понял то, что до сердца дошло раньше, чем до сознания, он сложил руки, повернувшись к Антонену и ризничему, и опустился на колени. Следивший за ним монах попытался заставить его встать, но он воспротивился. Облат, стоявший под сводами галереи, стал угрожать двум монахам, которые вскочили и рванулись во двор, к Роберу, и грубо отпихнул их назад. Несмотря на запрет, ризничий и Антонен тоже преклонили колени. Все трое молились лицом друг к другу, как будто каждый видел в другом воплощение небес.
Они вернулись в кельи с легким сердцем. Поначалу взволнованный Антонен держался в сторонке. Накопившаяся за последние месяцы тревога уходила, но суеверный страх мешал ему радоваться в полной мере. Робер поседел. Время, проведенное в тесной камере, оставило на его изможденном лице глубокие борозды. Они уже никогда не исчезнут. Спокойная жизнь в Верфёе могла бы сгладить их следы – но лишь только они окажутся на ярком свете или в глубокой тени, как проступят снова.
Гийом велел отнести Золотую шпору инквизитору. За этим должно было последовать освобождение Робера. Маленькая община жила, не думая о том, что будет завтра. Ожидая вечерни, кожевник под любопытным взглядом ризничего играл сам с собой в кости. Старый монах, рука которого так и тянулась к костям, с трудом сдерживал себя и гадал, действительно ли запрет на игры настолько суров, как он говорил об этом в своих проповедях молодым монахам, предостерегая их от легкомыслия. Кожевник в конце концов сломил его сопротивление, положив ему на ладонь три кости. Ризничий испуганно взглянул на приора, словно нашкодивший послушник, а потом с блаженным видом кинул греховные кубики.
Гийом и Антонен сидели рядом и весело наблюдали, как ризничий играет, размахиваясь и с мальчишеским азартом швыряя кости. С тех пор как приор поделился с Антоненом воспоминаниями об Экхарте, между ними установилось особое взаимопонимание, и Гийом с каждым днем все больше привязывался к Антонену и хотел его защитить. Присутствие молодого человека нравилось ему, оно, словно свежий ветер, облегчало жгучую боль его памяти.
Приближалась ночь, и Гийом попросил Антонена помочь ему добраться до кельи. Как всегда в этот час, его одолевали мрачные воспоминания об Экхарте. И ему, чтобы успокоиться, нужно было поделиться мыслями с молодым братом, который переносил их на велень.
Он еще не рассказывал ему о безумии Экхарта. Оно постепенно завладевало им еще на пути в Авиньон. Смерть Матильды открыла раны, которые болезнь нанесла его мозгу, и до краев наполнила их черной желчью. Но окончательно разрушила его рассудок смерть ребенка. Девочки из бегинажа, свет которой для него не угас.
Последние слова Канселя разбили сердце Экхарта, усугубив помутнение рассудка и меланхолию, однако образ девочки, умирающей от голода, породил в нем кое‐что еще.
Антонен развернул пергамент и приготовил перо. Он чувствовал присутствие учителя в келье Гийома. Лицо приора разом осунулось, лоб прорезала глубокая морщина. Знак Экхарта.
В прошлый раз рассказ закончился в Италии, во францисканском монастыре. В последнем пункте на пути к Марии. Антонен не знал, что решила судьба и каким было продолжение. Гийом упомянул, что они укрылись в Савойе, в Акойё, заброшенной резиденции командора тамплиеров. Госпитальер, охранявший это место, предоставил им убежище в уголке своей полуразрушенной башни, которую превратил в жилище отшельника. Но о том, что было дальше, приор умолчал.
О смерти учителя было объявлено 4 апреля 1328 года. Но история на этом не завершилась. Молодой монах сгорал от нетерпения, чувствуя, что момент настал. Как ушел Экхарт? Где его похоронили? Какие секреты скрывала память тех, кто еще не покинул этот мир?
Гийом заговорил, борясь с усталостью:
