Гийом раскрыл ладонь. Антонен и кожевник были потрясены. Медаль, судя по всему, была выкована из чистого золота, она блестела при свете горевших в комнате свечей.
Майнцский приор в прежние времена был учеником Экхарта. В те годы, когда учитель занимал должность генерального викария в Германии, наши пути часто пересекались. Экхарт рекомендовал его высшим чинам ордена. Между нами завязалась дружба, и он не изменил ей после суда в Авиньоне. Спустя десять лет после моего возвращения из Каффы, когда земная жизнь приора подходила к концу, он попросил у меня записи запрещенных проповедей учителя, чтобы они сопровождали его в последнем путешествии. Я лично ему их доставил. Он благоговейно, словно последнее причастие, принял пергаменты и рассказал мне эту историю. У меня есть еще и карта, нарисованная его рукой: на ней изображен маршрут группы миссионеров.
Перед смертью он отправил курии все ордена Золотой шпоры, которые ему вручил умирающий монах. Все, кроме одного.
Когда я после нашей встречи вернулся в Верфёй, орден ждал меня в зале капитула. К нему прилагалась записка: “Сохрани его, он тебя защитит”.
Я сразу узнал имя, выгравированное на золоте. Тот, кто его носил, был одним из тех путников – последним доминиканцем, встретившимся с Господом после исповеди приору в Майнце. Его звали Ангерран де Шарн, и он был старшим братом Луи де Шарна, великого инквизитора Лангедока.
Ризничий язвительно произнес:
– Ты считаешь, инквизитор освободит Робера в обмен на какую‐то медаль?
– На карту поставлена честь семьи. Миссионеры разнесли чуму по Европе, и вряд ли Луи хотел бы, чтобы на долю его ближайшего родственника выпала подобного рода слава. Он знает, что правда будет раскрыта на веленевых страницах и станет известна всем.
– Когда мы сможем увидеть Робера?
– Мне позволили пойти к нему после вечерни.
До самого вечера Антонен размышлял над тем, что написать в послании другу. Но ему не пришло в голову ни одного слова. Когда зазвонили колокола, он пошарил в своем мешке и нашел небольшой ломтик сала, которое осталось у него после того, как он добрался до Верфёя. Антонен тщательно завернул его в кусок полотна и написал на нем пером их с Робером соединенные инициалы. Приор ушел, унося с собой его послание.
Робер ходил по камере, рисуя шагами кресты.
Его ноги вычерчивали линию от двери до противоположной стены. Вторая линия пересекала первую точно посередине. После того как его перевели в новую камеру, он отмерил шагами тысячи крестов. Казалось, “узкая стена” осталась так далеко. Он больше не думал о прошлом. Память о Верфёе слишком глубоко ранила его сердце. Ему было больно вспоминать лица Антонена и приора, кухню, где он любил подолгу торчать, ароматы лекарственных трав в саду и шум леса, окружавшего обитель. Эти воспоминания не приносили пользы. Все, что было мило сердцу, превращалось в сильнейшую отраву тоски, в конце концов погружавшей его во мрак. Он молился, но перестал надеяться. Надежда была такой же жестокой, как и воспоминания о том, что было дорого сердцу.
Иногда у него случались галлюцинации. Тени в камере совокуплялись между собой, образуя дьявольские пары. Они вереницами проходили через него насквозь, как будто он превратился в ничто. Накануне ему показалось, что он слышит далекий голос, зовущий его по имени. Голос, который он узнал и на который отозвался тихим шепотом, чтобы уши дьявола случайно не услышали его ответ.
“Антонен”.
Антонен. Это имя подарило ему несколько минут внутреннего покоя, и ему теперь приходилось горько расплачиваться за этот краткий миг утешения.
Дверные петли заскрипели, и он решил, что на него снова навалились адские видения. В камеру вошел приор Гийом и раскрыл ему объятия.
