Однажды ночью его состояние ухудшилось. Он сумел каким‐то неведомым способом еще больше замедлить биение сердца и движение легких и остудить кожу.
Госпитальер привел к его ложу цирюльника, старика, работавшего в странноприимном доме при резиденции командора еще до того, как орден тамплиеров был уничтожен.
Осмотрев учителя, тот заявил:
– Он слишком слаб для кровопускания, однако, – он посмотрел на меня, оценивая, достаточно ли я молод, – возможно, твоя кровь передаст ему благотворные жизненные соки.
– Моя кровь?
– Да, это процедура из персидской медицины. Меня научил ей один мавр. Она может убить, а может и воскресить. Крестоносцы использовали ее, когда лечили своих раненых в Палестине.
Он объяснил, что надо сделать. Смысл состоял в том, чтобы влить в вены больного новую кровь, чтобы подпитать сердце. На Западе никто из лекарей не учил такому приему. Причину любого недуга видели в скоплении телесных жидкостей, которые нужно вывести наружу при помощи кровопускания или промывания желудка. Вливать жидкость в больное, и без того уже переполненное тело считалось ересью. Но Экхарт умирал, и у нас не было никакого лекарства.
И я протянул ему руку.
Цирюльник вскрыл вену на сгибе моего локтя. Он воткнул в нее длинную тонкую стеклянную трубочку, соединенную с гибким полым стебельком, и проткнул его остро заточенным концом кожу учителя. Я стоял над ним, и моя кровь смешивалась с его кровью. Через определенное время цирюльник прекратил ее вливать.
Когда он понял, что тело Экхарта не отторгает мою кровь, то вдвое увеличил время переливаний. Эффект был поразительный. Плоть больного охотно принимала пищу и набирала силу. Сердце стало биться чаще, кожа порозовела. Жизнь возвращалась к нему и разливалась по всему телу, утоляя жажду, иссушившую органы. Но он еще сопротивлялся. Он последним усилием воли старался защитить ребенка и боролся с крепнущей силой, почувствовав ее возвращение. Напрасно. Силуэт Марии становился все более расплывчатым. И чем дальше она уходила, тем больше усиливалась мучившая его боль. Он жалобно стонал, и по его щекам неиссякаемым потоком текли слезы.
Наступил день, когда его страдание достигло предела, он разинул рот и испустил пронзительный крик, похожий на птичий. Он попытался вырвать стеклянную трубку, и нам пришлось привязать его веревкой к кровати за запястья и лодыжки.
– Но он отторгал мою кровь, Антонен, я это чувствовал собственными венами.
