Он вдруг резко побледнел и, как мне показалось, перестал дышать. Цирюльник вытащил трубку из его руки и попытался найти более широкую вену. Он прощупал его шею и воткнул острие в яремную вену. Кровь влилась в него мощным потоком, тело Экхарта выгнулось дугой, и соединявшая нас стеклянная трубка лопнула. Потрясенный, я отскочил вглубь комнаты.
Возможно, оттого, что смешение наших жизненных соков затуманило мой рассудок, у меня возникло чувство, будто я отделился от самого себя и проник в его душу. И вместе с ним увидел ужасную картину: обнаженная Мария уходила в землю, окруженная пустотой, и из ее худенького тела во все стороны растекались жизненные соки Экхарта, оставляя ее в безнадежном одиночестве.
– Покидая ее, Антонен… – Голос Гийома пресекся, и ему пришлось немного помолчать, прежде чем продолжить:
Этот образ до сих пор преследует меня по ночам. Я вместе с учителем смотрел на эту девочку, которую мы любили, и видел, как жизнь Экхарта отступает от нее, как отлив, и против его воли возвращается к нему, а ее поглощает земля.
И тут на какой‐то миг девочка, как мне показалось, перестала растворяться. На краткий миг то, что осталось от нее, задержалось рядом с бедным учителем, словно он был ее последним шансом, чтобы не исчезнуть окончательно.
Он пережил этот последний момент, когда ничем не мог помочь ребенку, бессильный, бессловесный. Не имея ничего, кроме самого себя.
– Он пережил его, Антонен, не найдя ответа для той, что услышала его обещание у порога небытия и вдали от любви.
Миг тишины истек, и она, как будто уверившись в том, что он ее не спасет, снова стала растворяться и ушла.
Экхарт закричал, этот истошный крик наполнил башню и все никак не замолкал.
Потом, когда он очнулся, он словно больше не видел меня. Я перестал для него существовать. Постепенно он встал на ноги и, как только набрался сил, прогнал меня.
Гийом замолчал и взял Антонена за руку. Они молились вместе до тех пор, пока тень Экхарта не покинула келью, а их сердца не успокоились.
Инквизитор налил Гийому вина. Судя по всему, ему было приятно общество приора. Он снял накидку, знаки сана. Распустил ворот облачения, натиравший ему шею, как власяница, которую он носил под рубахой. По его мнению, епитимья была ключом к прощению, и он никогда не расставался с поясом из конского волоса, обернутым вокруг живота и сдиравшим кожу до мяса.
Послушник принес им скромную еду, однако инквизитор распорядился подать еще и вино, дабы скрепить вновь обретенную дружбу. Гийом, давно потерявший к нему вкус, согласился только пригубить. Хозяин решил не отказывать себе и выпил два полных кубка, рассчитывая, что страдания от власяницы очистят его от этого греха.
Вино развязало ему язык.
– Однажды, Гийом, этот мир станет жалок. Его истинными хозяевами станут жалкие люди, всякие бедняки, недоумки, уроды, идиоты, и будет их легион. Посмотри на нас, одиноких и остерегающихся друг друга. И посмотри на них: они сплотились ради выживания. Все вместе они кричат громче, укусы их отверстых пастей глубоки. Их удел – не великий триумф, а тысяча мелких, бесславных побед, благодаря которым они в конце концов навяжут нам свой закон.
Инквизитор снял скапулярий и ставшие тесными сандалии.
