Инквизитор наконец приблизился к цели. Они долго вместе вынашивали великий замысел и ждали только знака с небес, чтобы приступить к его осуществлению. Знак был им явлен в виде веленевой книги.
Книги Гийома.
Инквизитору так и не удалось подтолкнуть папу к действию, но эта исповедь обладала такой силой, что он наконец решился. Без этого оружия он никогда не осмелился бы выступить против могущественного ордена, и новую инквизицию пришлось бы похоронить за стенами дома Сейана.
Скоро он собственноручно передаст Урбану веленевую книгу. Она обретет свое место среди бесценных реликвий, спрятанных в подземелье дворца, после того как ее подлинность удостоверят члены совета. На таком поводке “псы Господни” станут “псами папы” и будут выпрашивать косточку, ползая у его ног.
Вдалеке от дома Сейана в одиночестве размышлял человек. Его золоченые покои, окутанные запахом ладана, нисколько не были похожи на строгое жилище инквизитора, но ему нравилось мысленно переноситься в эти суровые места, на встречу с братом, достойным его доверия.
Папа смял в кулаке докладную записку. Совет изучил вопрос о денежных средствах, необходимых для объявленного папой крестового похода. Изучил! Да как они посмели? Какая‐то кучка людей обсуждает его указы! Он больше не мог этого терпеть. Члены совета даже не боялись спорить с ним, глядя ему в лицо. Возомнили себя равными ему. Равными! Ему, преемнику святого Петра, верховному понтифику и викарию Христа, чья власть подчинена только Богу. Инквизитор представил ему доказательства того, что доминиканцы из совета ставят под вопрос эту священную преемственность. Они называли его испольщиком, на которого возложена обязанность возделывать поля Церкви для них. “Испольщик!” – в ярости повторял он, выходя из зала, где всем следовало стоять перед ним на коленях.
Высокая миссия заставила его существовать в безжизненном пространстве, в пустоте, где не было места ни искренности, ни привязанности. Никто не получал столько фальшивых проявлений любви и преданности… Его окружали только лживые и подобострастные людишки.
Инквизитор был единственным, кто не разочаровал его ожиданий, и он его уважал. Не только за ум и образованность. Он видел в нем доблесть и душевное рвение, каких в его усталой душе уже не осталось. Этот человек, всеми ненавидимый и осмеянный, этот одинокий монах сумел в полной мере сохранить свое стремление к справедливости. У него самого оно со временем иссякло. В Авиньонском дворце с его просторными коридорами, видевшими столько ничтожных созданий и низких страстей, папа часто вспоминал массивную фигуру своего далекого товарища. Масштаб этой фигуры соответствовал месту и времени. В часы уныния ему порой слышался рядом знакомый отзвук тяжелых шагов, и его сердце наполнялось дружеским чувством.
Гийом замерз. Инквизитор протянул ему одеяло, чтобы накрыть ноги, и велел развести огонь. Он с трудом поднял свое огромное тело, отказавшись от помощи явившегося на зов монаха, и сделал несколько шагов по холодной комнате. На Гийома напал сухой кашель, между приступами которого он пытался отдышаться. Инквизитор предложил, чтобы его отвели назад в келью, но приор отказался. Врач мог принять его в лазарете дома Сейана, но Гийом ответил, что не нуждается в уходе.
Инквизитор про себя одобрил силу духа своего гостя. Он снова сел рядом с ним и миролюбиво произнес:
– Гийом, ты написал исповедальную книгу. Караван миссионеров – не твой грех. Но не ордену доминиканцев, а тебе лично вскоре придется предстать перед Господом. За свои грехи будешь отвечать ты сам. Я знаю, написанные тобой страницы рассказывают правду о враге веры, о человеке, которому ты служил и помогал растлевать простые и чистые души. Его ошибки также и твои, и ты должен их признать, чтобы получить надежду на прощение.
Он поднял пустой кубок.
– За твоего учителя, – усмехнулся он. – Поднимаю за него пустой кубок. Впрочем, это единственное, чего заслуживают все люди, – чтобы за их жалкую судьбу чокались пустыми кубками.
– Экхарт возлагал на человечество куда больше надежд, чем ты.
– Единение с Господом, ни больше ни меньше… – вздохнул инквизитор. – Твой учитель был фанатиком, Гийом. Как ты можешь защищать его память?
– Я защищаю вовсе не его память, а его труды.
– Точно. Труды… Говорят, что ты их распространяешь и что монахи тайком без устали их переписывают.
– Это ложь.
Инквизитор посуровел:
– С Экхартом я еще не покончил, Гийом. Церковь так и не наказала его, как он того заслуживает. Цензура лишь вымарала несколько фраз из его речей: личность подобной величины заслуживала иного, не столь смехотворного наказания.
Тяжелая рука с железным кольцом на пальце опустилась на руку приора.
– Чтобы воздать почести твоему учителю, следовало бы назначить ему достойное наказание. Он превосходил всех. Я никогда не встречал такого, как он. Что ты об этом думаешь? Какая кара, по‐твоему, была бы достойна Экхарта?
– Покой, – ответил Гийом.
Инквизитор убрал руку.
