– Я уверен, что в твоем саду в Верфёе ты взращиваешь ядовитые семена. Я нашел проповеди с пометкой твоего скриптория.
– Я уже очень давно не переписываю проповеди Экхарта, – твердо сказал Гийом. – Моя служба ему прекратилась с его смертью.
– Его смертью? С тех пор прошло сорок лет, я слушал тебя, когда ты давал показания перед папской курией: тебя расспрашивали по поводу смерти твоего учителя. Я тогда что‐то почувствовал… Знаешь, Гийом, у грехов есть запах. Во время судебных процессов я часто закрываю глаза и прошу обвиняемого помолчать, чтобы уловить запах слов, которые он произнес в свою защиту. От слов виновных исходит зловоние. И от тех слов о гибели твоего учителя в водах Рейна тоже несло тухлятиной. Экхарт был крепким мужчиной, его внутренний огонь горел достаточно ярко, чтобы противостоять натиску времени и, возможно, даже великому мору, опустошившему это мир.
– Экхарт умер задолго до чумы.
– Ты лжешь. У меня есть доказательство, что он был жив после 1328 года – времени его смерти, которое ты назвал. Я располагаю свидетельством одного брата госпитальера, который приютил его в бывшей резиденции командора ордена в Савойе, и тебя вместе с ним. Ты солгал, Гийом. Ты подвел инквизицию и подвел Церковь.
– Луи, если бы Экхарт прожил еще двадцать лет или даже сотню, какая разница? Сегодня его месса уже окончена, а наша тоже вот-вот будет отслужена. О ней тебе и стоило бы подумать.
Инквизитор долго смотрел в очаг, потом прошептал как будто про себя:
– Если он прожил хотя бы еще один день, этот день ускользнул от правосудия.
Спустя еще несколько мгновений он наклонился к огню и плюнул на угли. Гийом услышал, как зашипела его слюна.
– Смотри, это то же самое, что сжечь еретика, – сказал инквизитор. – Все равно что сжечь плевок.
Гийом его уже не слушал. Его исповедь еще не была окончена. Инквизитор не знал всей правды. Инквизитор не знал правды о судьбе учителя. Только Гийом ее знал, и только он ею мучился.
“Экхарт” – это имя звучало в бритой голове толстого инквизитора. Оно никогда не переставало в ней звучать, как колокольный звон, отмерявший время в доме Сейана. Всю жизнь инквизитор боролся против Свободного Духа, бегинок, разного рода мистиков. Но на самом деле он боролся лишь с одним человеком. Все ереси говорили голосом Экхарта, величайшего Иуды христианского мира, обещавшего Бога всем. Безумными идеями этого человека до сих пор питались кощунственные речи и поступки, за которые инквизитор отправил на костер многих людей, хотя не они были по‐настоящему виновны. Всех тех, кто заявлял, будто Церковь не нужна, кто презирал папу, монахов и священные таинства. Всех тех, кто рассчитывал только на собственные духовные силы, кто чувствовал себя способным вместить Бога, – всех, кто наследовал Экхарту.
Инквизитор преследовал непокорных, которых обвиняли в хранении сочинений учителя. Он сжег сотни страниц его проповедей, но у него не было доступа в библиотеки высшей знати, ученых мужей и университетских профессоров, где хранились копии. Теперь учение Экхарта стало ересью богачей.
Отступления от веры, коим были подвержены бедняки, производили много шума и легко искоренялись, они привлекали целые толпы людей, крики которых заглушал рев пламени, но из укромных кабинетов книжников, изучавших вредоносную доктрину, не доносилось ни звука. Она медленно распространялась поверху. Ее корни располагались в небе этого мира, слишком высоко, чтобы их можно было обрезать. Ни один человек еще не казался инквизитору таким опасным.
Слова… Слова Экхарта маскировали свое тлетворное воздействие. Они не поражали разум, как угрызения совести или постыдные воспоминания, которые тяжело ворочаются у нас внутри. Их ядовитые миазмы собирались не на болотах, не на кучах гнилья. За ними следом не приходила смерть, и они никого не пугали. Они завораживали. Их испарения незаметно поднимались вверх и будили сладострастное желание. Их притягательность была сродни очарованию блудниц, которые увлекают вас к погибели. Слова Экхарта отличались редкой красотой, их оболочка была удивительно мягкой, а обволакивающий аромат – обольстительным. Они разжигали самые сокровенные желания, еще более чувственные, чем плотские. Они смущали душу. Они завлекали ее, как пение сирен, а затем разбивали и топили в ложных стремлениях к единению с Богом.
Во времена великого мора пришествие беды возвещали крысы: их полчища бежали впереди невидимого врага, чтобы вскоре погибнуть. Слова предвещали еще более пагубное поветрие. Крысиная чума убивала живых тварей, но не касалась Бога. Экхартова чума стелилась по земле, отрезала ее от неба, оно оказывалось уязвимым для человека, а это значит – для оружия. Когда нарушены границы величия, Господь незащищен. Достаточно просто прицелиться.
