– У меня осталось мало времени, Антонен. Может, его даже не хватит, чтобы рассказать о кончине учителя. Но главное, что ты запечатлел в своей памяти тайну каравана доминиканцев.
– Почему в памяти?
Гийом ласково указал пальцем на лоб молодого монаха.
– Самый драгоценный пергамент находится тут.
Антонен опустил глаза.
– Однажды я сказал тебе, что надлежит сделать с пергаментом, если меня не станет. Нужно будет отнести его папе, заранее изготовив две копии: одну для германского императора, другую для французского короля. Правдивая история чумы не должна оставаться только в руках духовенства. Болезнь поражала всех людей без разбора. Правда тоже должна быть одна для всех, как и чума.
Гийом заметил, как помрачнело лицо Антонена. По нему проскользнула тень Робера. Гийом почувствовал ее присутствие, и им снова овладело сомнение. Камера была совсем рядом, одно слово – и ее открыли бы.
– Если бы ты был на моем месте, Антонен, что бы ты сделал?
Не поднимая глаз, Антонен уверенно произнес:
– Я отдал бы книгу инквизитору в обмен на жизнь Робера.
Лицо Гийома внезапно стало измученным и печальным. “Поступать по правде” – таков был девиз, который он держал в голове, когда в юности, полный веры и надежды, произносил монашеский обет. “Надежда…” – прошептал он про себя, едва заметно пожав плечами.
Кому он должен отдать долг правды, мог бы спросить Антонен. Умершим от чумы, которых не воскресить? Ордену, чтобы он принес покаяние? Истории? Богу, который не нуждается в письменных признаниях, чтобы судить за грехи? У правды своя собственная судьба. Кто он такой, чтобы мнить себя ее хозяином?
Однако отныне не имело значения, кем он был. Он любовался молодостью юного монаха, утешавшей его душу лучше, чем молитва. Она охраняла воспоминания Гийома и была способна уберечь их от забвения. Копия его веленевой книги будет мирно спать в памяти Антонена, не угрожая ничьей жизни. “Таким образом, – твердил про себя Гийом, – веленевая книга будет написана дважды: моей рукой на тленном пергаменте и моим голосом в голове брата, который сумеет передать ее другим”. Эти слова делали более отрадным тот страшный выбор, который ему предстояло сделать.
Текли ночные часы. Совершенно неподвижно сидя на краю кровати, приор, казалось, чего‐то ждал.
– Слышишь? – вдруг обратился он к Антонену.
Тишину прервали громкие шаги и металлические звуки; приближались вооруженные люди.
– Я принял решение по поводу веленевой книги, – сообщил Гийом с легкой улыбкой.
Дверь резко распахнулась, за ней возникла высокая фигура облата. Его сопровождали двое мужчин. Облат увидел открытый сундук.
– Ты нас покидаешь?
Гийом спокойно поднялся, не удостоив его взглядом. Неспешно надел скапулярий, потом накидку.
– Вам не удастся скрыть мое заключение, – спокойно проговорил он.
– Никто не отправляет тебя в заключение, брат доминиканец, – возразил облат. – Ты почетный гость, и инквизитор хочет, чтобы ты переехал в достойное тебя жилище. Я отведу тебя в его покои, там ты и будешь находиться.
Ризничий и кожевник ждали в большой комнате. Приор в сопровождении облата вышел из кельи. Ризничий хотел преградить им дорогу, но Гийом жестом остановил его. Он попросил Антонена сходить за его плащом. Расправляя его на плечах, он взялся за цепь, на которой висел крест, и резким движением разорвал ее. Прежде чем переступить порог, он молча протянул ее ризничему и с достоинством вышел.
С первым проблеском зари брат Брюно, в отсутствие Гийома исполнявший обязанности приора Верфёйского монастыря, направился к саду лекарственных трав. Зрение подводило его: он споткнулся о корень, который братья поленились выкорчевать до конца. Он не обратил на это внимания, поскольку привык натыкаться на разные препятствия, торчащие из земли, и из‐за этого всегда ходил неторопливо. Уже много лет один его глаз, правый, видел свет лишь наполовину, а для левого глаза день не наступал вовсе.
Смятое письмо от Гийома лежало в кармане его рясы. Он напомнил себе, что его непременно надо сжечь, не дожидаясь пробуждения братьев. Он дошел до конца сада, где находилась яма, наполненная известью. Он поднял бронзовую крышку. Потянул за цепь и достал свинцовый ящик из потайной ниши. Осторожно открыл его и высыпал содержимое в яму, как велел Гийом. Его глаза смутно разглядели листы пергамента: они показались ему совершенно чистыми. Взяв лопату, он присыпал листы белым порошком. Когда они полностью им покрылись, он закрыл крышку на яме, глубоко вдохнул холодный утренний воздух и, остерегаясь препятствий, отправился обратно в клуатр.
В нескольких лье от монастыря паломники, идущие в Компостелу, покинули предместья Тулузы. Их печальная процессия напоминала разгромленную армию. Они тащили за собой таких же бледных, как они, одетых в рубище людей, опиравшихся на палки, как раненые солдаты при отступлении. Но ни один из них не смотрел вниз, на землю, все держали голову прямо, а глаза их были устремлены на юг, к горизонту, в который никогда не стал бы всматриваться побежденный солдат.
