Поверх рясы Антонен надел скапулярий с пришитым к нему белым капюшоном. Потом облачился в накидку и сунул ноги в тяжелые башмаки, разбитые во время долгих странствий с проповедями. Он приподнял над головой капюшон, собираясь надеть его. Но замер, услышав голос кожевника:
– Зачем ты это делаешь?
– Доминиканец всегда прикрывает голову капюшоном, когда отправляется по делам в мир. Ты этого не знал?
– А брат-стражник, который охраняет камеру Робера… – рассеянно продолжал кожевник. – Он тоже это делает, когда приходит его черед караулить заключенных?
Антонен озадаченно посмотрел на него:
– Что делает?
– Надевает капюшон.
Антонен решил, что его товарищ, наверное, выпил какую‐то другую, менее святую воду, чем та, которую он ему наливал. У облатов имелся погреб, а у кожевника – послушник, проникавший куда угодно, ему ничего не стоило принести причастного вина, которое миряне воровали для греховного распития.
– Если этот доминиканец надевает капюшон, значит, я, скорее всего, нашел способ освободить Робера.
К ним пришел ризничий, и кожевник, понизив голос, изложил им свой план.
– Есть одна субстанция, она содержится в листьях сумаха. Она используется в красильном деле. Работать с ней нужно в перчатках. Ведьмы ее собирают и продают как яд химеры. Если она попадет тебе на кожу, ты тотчас же заснешь, и тебе будут сниться разные сны, как будто ты выпил бочонок вина.
– Ты уверен, что это подействует? – спросил ризничий.
– Я таким снадобьем турок усыплял, а уж доминиканца…
– А как?..
– Нужно, чтобы он его надел.
Ризничий нетерпеливо замахал рукой.
– Этот яд, – продолжал кожевник, – он жидкий, нужно, чтобы он попал на кожу. В дубильне я смачивал им кожи, отдавал их туркам прессовать, и они засыпали.
– А как ты хочешь приложить его к коже брата-стражника?
– Пока не знаю. Я думаю… но если мы сможем усыпить монаха, пока он будет в одиночестве сторожить тюрьму, то сможем вывести Робера.
– А потом?
– А что потом, я расскажу тебе, когда высплюсь, – зевнув, заключил кожевник.
Послушник постучался к ним, чтобы выклянчить у кожевника очередные цифры. Только что рассвело. Кожевник подозвал парнишку:
– Ты знаешь имя монаха, который заступает на пост по вечерам?
Послушник почувствовал, как все уставались на него и напряженно затихли, ожидая ответа. Он испытал огромное удовольствие, а поскольку гордыня считалась тяжким грехом, то на исповеди он в ней теперь не признавался.
– Это я могу, – важно ответил он.
– Хорошо. У меня к тебе есть еще одно дело, но придется немного прогуляться.
Послушник внимательно слушал.
– Мне нужна краска.
– Разве отсюда можно свободно выйти? – удивился ризничий.
– Это я могу, – подтвердил их новый союзник, не дожидаясь ответа кожевника.
Тот кивнул.
– Он выбирается наружу через отхожее место за кухней. Этим путем уйдем и мы.
– Проскользнем под задами облатов, – радостно пояснил послушник, явно не озабоченный духовными потребностями.
– Ему не впервой, – продолжал кожевник. – Он выходит по ночам за товарами. Приносит сахар, сало, пиво. Его клиенты – облаты.
Кожевник написал записку и отдал ее своему ученику.
– Идти не так далеко. Если бегом, то до дубильни не больше часа. Передашь записку туркам, у них этот раствор всегда есть в запасе. Принесешь десять унций.
– А как мы намажем этой краской стражника? – спросил ризничий.
– Ну… – загадочно протянул кожевник. – Все зависит от Антонена.
Послушник побежал выполнять поручение.
Антонен и ризничий стали внимательно слушать.
Старику монаху и неопытному секретарю приора план показался совершенно безрассудным, но речь шла о жизни Робера. Ризничий колебался. Гийом отдал четкий приказ, однако старик беспокоился за своих спутников. Успех их затеи во многом зависел от удачи, которую не могло надежно обеспечить даже самое благоприятное расположение планет. К тому же старик чувствовал себя бесполезным. Риск распределялся не поровну.
Кожевник уже посвятил Антонена в свой замысел: забрать у монаха-стражника скапулярий и пропитать его соком сумаха. Самая трудная часть плана заключалась в том, как забрать у него эту часть облачения. Ни у одного из доминиканцев не было второго, на смену, и каждый берег свой скапулярий как драгоценную реликвию. Имелось лишь два варианта: стащить его, что было совершенно невозможно, или заставить поменять его. И тут Антонен вспомнил о саде лекарственных трав. Существовало одно растение, свойства которого приводили в ужас больных, аптекари всегда держали его в своих сумках, оно наверняка нашлось бы и в лазарете дома Сейана, всегда открытом для братьев.
– У тебя оно с собой? – спросил кожевник.
– Да, – ответил Антонен и раскрыл ладонь, на которой лежал округлый корень.
Он протянул им сероватую с желтыми разводами головку, от которой исходил запах мочи.
Оба по очереди взяли ее и, не скрывая отвращения, осмотрели.
Антонену лучше других были известны свойства белой чемерицы. Ее прописывали многим монахам, чтобы удалить из тела избыток желтой и черной желчи. Это было самое жестокое рвотное средство во всей фармакопее.
