– Ты хочешь отравить брата-стражника? – поинтересовался ризничий.
– Не его… себя, – пояснил Антонен.
Ризничий недоверчиво посмотрел на него:
– Ты собираешься это съесть?
– Надолго она у него в желудке не останется, – заверил его кожевник.
Антонен изложил детали операции. От его спокойного голоса тревога старого монаха не развеялась.
– Это единственный способ забрать у него скапулярий. Я не боюсь чемерицы, растения всегда были ко мне благосклонны.
– Растения к нему благосклонны… – проворчал ризничий и удалился.
Они кое‐как дотянули до вечера. Антонен и ризничий вовремя ходили на молитву, и обоим чудилось, будто они снова у себя в монастыре, в Верфёе. Кожевник, сидя в келье, снова и снова возвращался к каждому этапу своего плана.
В шесть часов около него бесшумно появился послушник. Он заслужил свое прозвище, его ноги едва касались земли, словно лапки кота. До дубильни он добрался без помех. За несколько экю турки дали ему мешочек краски. От паренька пахло сырыми кожами, и от этого запаха сердце кожевника забилось чаще.
Антонен старался не вспоминать о том, как страдающие меланхолией монахи выблевывали кишки и клялись Богом, что их телесные жидкости очистились, – лишь бы прекратить лечение. Однако по сравнению со многими днями, проведенными Робером в стенах камеры, эти страдания казались пустяком.
План был готов. Оставалось самое важное – узнать, кто из монахов сейчас сторожит узников.
Послушник взял это на себя, потребовав взамен солидную компенсацию. Кожевник должен был сначала приобщить его к величайшему таинству всякого счета – священному сложению цифр. Они ударили по рукам. А поскольку времени оставалось мало, то решили начать немедленно. Послушник с восторгом внимал последним наставлениям, словно алхимик, которому открыли тайну философского камня. Кожевник, рисуя цифры в пыли, терпеливо показывал ему, как производится мудреное действие.
Антонен следил за уроком вместе с ризничим, который сидел в тени и складывал цифры на пальцах.
Потом юный ученик побежал к себе, пообещав, что вернется после комплетория[32] и сообщит имя брата-стражника.
План можно было осуществить на следующий день, лишь бы дождь не помешал им и не залил сточный желоб отхожего места. Люк открывался в уголке, за которым никто не смотрел, рядом с внешней стеной на северной стороне дома. Желоб тянулся дальше, вдоль городских подвалов, и заканчивался высохшим колодцем в начале мощеной улицы.
Пришло время готовить сонное зелье.
Кожевник высушил листья сумаха в очаге, разложив их на остывающих углях. Он истолок их и высыпал в низкий глиняный горшок с водой, добавил горстку золы, смешав ее с уксусом, потом без всякого смущения поднял полы рубахи и помочился в самую середину.
– Моча едкая, – пояснил он, – она закрепляет пигменты.
Он вскипятил состав и добавил туда известку, соскоблив ее со стен, чтобы забелить смесь. Антонен помогал ему, отделяя от черешков листочки, которые кожевник сушил на углях и толок на камне, превращая в серый порошок и размешивая в воде.
– Можешь нести свое облачение, – наконец сообщил он, проверив цвет жидкости.
Антонен снял свой скапулярий. Он проверил, крепко ли держится капюшон, и не разойдется ли шов. Келью наполнил тухловатый запах снадобья, от которого мутилось в голове.
– Давай быстрей, – скомандовал кожевник.
Он погрузил капюшон в жидкость. Состав проник между нитями и обильно пропитал шерстяную ткань, а зола и моча закрепили его. Кожевник велел своим товарищам выйти из кельи. Они выскочили на свежий воздух и остались во дворике до конца процесса.
– Воняет дохлой свиньей, – заявил ризничий, когда они вернулись.
– Пусть схватится, – сказал кожевник. – Как только ткань подсохнет, запах выветрится.
Оставалось только ждать. В тяжелом воздухе дома для гостей время ползло еле‐еле. Скапулярий Антонена сох очень медленно. Кожевник поворачивал его, держа руками, обернутыми тряпьем. Кожа не должна была вступать в соприкосновение с тканью. Он решительно отказался от помощи. Ризничий, сидя во дворике и вооружившись палочкой, снова и снова разглядывал написанные на пыльной земле цифры и пытался проникнуть в тайну их сложения, которую так и не постиг. Антонен волновался. Пришлось дожидаться последней дневной молитвы, и только потом они узнали имя монаха. Послушник после этого исчез так внезапно, что никто этого даже не заметил. Не слишком ли многое они доверили маленькому коту? Однако мысли Антонена занимал и более серьезный вопрос. Он не до конца верил в силу снадобья. Его не использовал ни один аптекарь. Настойка из мака и черной белены были единственными снотворными, в которых он не сомневался. Но они стоили дорого, и раздобыть их было непросто.
– Ты уверен, что этого будет достаточно? – в который раз спросил он у кожевника.
– Я положил столько листьев, что хватило бы усыпить десяток турок, – раздраженно ответил его товарищ.
