Кожевник дал ему перчатки и показал на скапулярий, пропитанный сонным зельем и висевший у очага. Теперь нужно было, чтобы облаты, как обычно, не спешили возвращаться на свои посты. Времени на побег было мало.
Монахи, выйдя из часовни, направились в трапезную.
Их ужин прошел в полном молчании. Настало время расходиться по кельям. Только не для брата Симона, осуществлявшего надзор за узниками инквизиции.
Заключенные крайне редко призывали его к себе. Большинство из них истово молились в своей темнице, и им не требовалась для этого ничья помощь, тем более – помощь монаха-доминиканца, члена ордена, повинного в их заточении.
Брат Симон сначала зашел в свою келью, куда послушник принес скапулярий, который ему из братских чувств передали гости инквизитора. Свой скапулярий он отправил в стирку. Он сначала хотел в знак смирения ходить в испачканном облачении, лишь ополоснув его водой, однако послушник напомнил ему об обязанности соблюдать чистоту, записанной в уставе святого Бенедикта, и брат Симон согласился поменяться.
Когда он накинул на плечи новый скапулярий, ему показалось, что от него чем‐то слишком сильно пахнет, и поначалу это его немного беспокоило, но вскоре он привык. Брат Симон любил подвергать себя испытаниям. Он их терпеливо выдерживал: для того‐то Бог и дал ему крепкое тело. Он прошел через клуатр к своему месту у входа в тюремное крыло и, переступая порог, накинул на голову капюшон.
Кожевник с Антоненом были наготове. Ризничий следил за дверью помещения, где ужинали облаты. Он не слышал ни громких возгласов, ни песен. “Дурной знак”, – думал он, видимо, вина им не хватило. Если облат вовремя выйдет на пост, их судьба предрешена.
– Пойдем, – сказал Антонен.
– Погоди немного, – прошептал кожевник, засомневавшись в действенности своего зелья.
Прошло еще несколько тягостных минут. Антонен потянул своего спутника за рукав, и они прошли по галерее клуатра к стене, отделявшей его от тюремного крыла. Стояла тишина. Через проход, которым пользовались монахи, они попали во двор узилища. Келья брата-стражника была освещена. Им почудилось, будто яркое пламя его фонаря недобро взирает на них. Они еще немного постояли, вжавшись в стену, затаив дыхание и ловя малейшее движение. Стояла мертвая тишина. Кожевник вздрогнул, и Антонен сжал его руку: оба отчетливо услышали шуршание переворачиваемой страницы. Они отступили на шаг, вновь послышался шорох, потом он стал равномерно повторяться. Брат Симон не спал.
Кожевник бросил на Антонена отчаянный взгляд. Из камеры до них донесся кашель, показавшийся им громким, как крик. Юноши застыли в нерешительности. Кожевник мотнул головой, указывая на дверь, через которую можно было уйти, но Антонен принял решение. Прогнав из головы все мысли, он вошел в каморку стражника. Монах сидел перед столиком с лежащей на нем открытой книгой, и ветерок из окна перелистывал ее страницы. На голове монаха был надет капюшон. Сон брата Симона был глубок и спокоен.
Антонен схватил со стола связку ключей, и они вдвоем с другом ринулись в тюремный коридор. Приор сообщил, в какой камере сидит Робер, – в той, что рядом с постом стражи. Они как можно тише отперли дверь, и Антонен вошел в камеру, приложив палец к губам. Робер увидел, как он приближается к нему, словно божественное видение.
Робер дотронулся до его руки, чтобы удостовериться, что все это реально, узнал кожевника и молча пошел за ними.
В клуатре не было ни души. Ризничий махнул им, чтобы они шли к нему. Облаты не торопились закончить трапезу и приступить к своим обязанностям. “Благослови их Господь”, – пожелал им про себя старый монах. Они вместе направились к северному двору, где их ждал послушник. Он поднял крышку люка, ведущего в сточный желоб, и они осторожно стали спускаться туда наугад, пока не достигли канавы, по которой сливались нечистоты. Зловонный воздух показался им таким же чистым, как ароматы леса на заре. Они шли по течению, пока не добрались до небольшой площадки вокруг старого колодца со стенками из плохо пригнанных камней. Они без труда вскарабкались наверх, до самого края, и по очереди выбрались на пустую улицу.
Антонен и Робер шли рядом, словно два паломника. С момента побега они не обменялись ни словом. Им было достаточно того, что они шагали в ногу.
К Роберу возвращалась память свободного человека. Он то и дело поднимал голову и втягивал носом запахи, утраченные за долгие дни в “узкой стене”. Антонен наблюдал за ним. Иногда показывал ему на какой‐нибудь лоскут неба, на деревья, на игру света в листве – благодатные дары, принесенные природой, чтобы помочь Роберу найти путь к себе.
Ризничий решил, что они направятся в Альби. Местный епископ дружил с Гийомом, а значит, он защитит их. Однако инквизитор уже шел по их следу.
На рассвете, как только их побег был обнаружен, за ними в погоню отправился небольшой отряд. Пять человек шли пешком за повозкой с припасами, которой правил цирюльник, и рядом ехали два всадника – облат и еще один вооруженный воин.
