В ту ночь никто не мог уснуть. К городу подползали грозовые тучи. На заре свет с трудом пробился из‐за облаков, и на востоке, со стороны лесов, окружавших Верфёй, наконец поднялось бледное солнце. Трое мужчин с замиранием сердца наблюдали за ним. Каждый понимал, что час настал, и светило, поднимающееся в небесах, возможно, сядет уже без них.
Антонен думал о Робере, а еще о потаскушке и обо всех блудницах, на которых уже не упадет его взгляд; ризничий думал о Гийоме и о том, что тяжелое бремя командования перешло от друга к нему; кожевник вспоминал о неприятности, о которой не рассказал своим товарищам: как один из турок, не уснувший от сумаха, больно отдубасил его.
Послушник возник словно ниоткуда с фруктами, яйцами и хлебом, позаимствованными из запасов облатов. Ризничий изумленно посмотрел на эту манну небесную.
– Как тебе удалось?..
– Это я могу, – широко улыбнувшись, заявил юный монах.
Они ждали, когда монахи выйдут на прогулку во внутренний двор. Послушник указал им брата-стражника, перебиравшего четки вместе с другими. Он был на голову выше остальных.
– Какие у него широкие плечи, – прошептал Антонен.
Какая разница, подумал кожевник, скапулярий подойдет кому угодно, даже быку, недаром его называют “ярмом Христовым”.
Было душно, но небо очистилось.
– Если не начнется гроза, все сделаем сегодня вечером, – строго сказал он.
День тянулся бесконечно. Кожевник провел его, играя в кости сам с собой, послушник складывал цифры, рисуя их в пыли, ризничий молился, а Антонен махал скапулярием, чтобы хоть немного выветрился противный запах снадобья из сумаха. Все следили за тучами на горизонте, которые ветер гнал на запад.
Наконец зазвонили к вечерне. Небо было ясным. Звон колокола показался ризничему таким же зловещим, как похоронный перезвон в Верфёе. Он разнесся по дому для гостей, и в этот момент распятие в его келье упало со стены.
“Дурное предзнаменование”, – подумал он.
Антонен одевался спокойно, уверенный в том, что скоро встретится с Робером. Раздался голос кожевника:
– Пора.
Антонен достал из кармана рясы корень чемерицы. Ризничий подал ему заранее подготовленный кувшинчик с теплым овощным бульоном, подкрашенным свеклой. Антонен, морщась, выпил его.
– Еще, – потребовал старый монах, подливая ему новую порцию красноватого варева. – Я подсолил, чтобы лучше пошло.
Кожевник давал послушнику последние указания.
Антонен пил, закрыв глаза и представляя себе пытку водой, которой подвергались узники в подвалах инквизиции. Бульон уже стоял у него в горле, почти у корня языка.
– Теперь, наверное, хватит, – кивнул ризничий.
Оставалось самое трудное. Антонен решительно впился зубами в округлый корень и стал жевать безвкусную мякоть.
Они втроем вышли во двор. Кожевник пожелал удачи Антонену и ризничему, и те поспешили в часовню, где уже собрались монахи.
Братья молились. Антонен опустился на колени позади монаха, на которого указал послушник, и стал ждать, когда подействует чемерица. Она не заставила себя ждать. В конце первой молитвы Богородице он почувствовал, что живот резко скрутило. По всему телу пробежал озноб, сильно закружилась голова, и он испугался, что сейчас потеряет сознание. Он сжал кулаки и замер, ощущая подступающую тошноту. Судорожно икнул один раз, потом второй. Один из монахов, стоя у хора, размахивал кадильницей. Тяжелый аромат расползался по часовне. И тут началось. Антонен уперся взглядом в спину стражника, наклонился вперед, приблизив рот к капюшону монаха, и позволил желудку сделать свое дело.
Красноватая жидкость забила фонтаном из его горла и залила все облачение монаха. Не успел тот понять в чем дело, как вторая струя ударила прямиком в капюшон, и Антонен, держась за живот, свалился на пол. Братья бежали к нему со всех сторон, а он стонал, корчась от рвоты. Его попытались поднять, но любое движение вызывало очередные спазмы. Его уложили на бок, боясь к нему прикоснуться. Поскольку его трясло от холода, то один из братьев принес одеяло, и Антонена окропили святой водой.
Немного погодя его вывели из часовни. Ризничий поддерживал его, когда они шли в дом для гостей.
– Все хорошо? – прошептал он, когда они проходили через клуатр.
Антонен кивнул, не в силах произнести ни слова. Они добрались до своего дворика, где их поджидал кожевник. Антонен, бледный как воск, еле держался на ногах. Кожевник протянул ему полотенце и с улыбкой сказал:
– Тут еще немного бульона осталось, хочешь?
Теперь их судьба была в руках послушника.
Ожидание показалось им бесконечным. Желудок Антонена пульсировал, словно второе сердце. Он болезненно сокращался, наполняя рот слюной, смешанной с желчью. Но Антонен гордился собой: его цель была достигнута.
Наконец появился послушник.
– Брату Симону пора идти на стражу, и ему не помешал бы новый скапулярий, – произнес он нарочито торжественным тоном. – Я его заверил, что найду среди вас добрую душу, которая уступит ему свой.
