Небольшая группа вооруженных людей, отделенная от них холмом Гайяк, приближалась к ним сзади. Отряд возглавлял облат в толстой крестьянской накидке на плечах и тесной кольчужной рубашке, не дававшей ему свободно дышать; он ехал верхом, пригнувшись к холке коня. Он отправил на разведку второго всадника, своего бывшего щитоносца. Облат мог на него положиться. Он задумал обогнать монахов, обойдя их сбоку. Тогда будет легко остановить их, прежде чем они достигнут леса.
Чуть поодаль щитоносец спускался с холма к каменистой дороге, ведущей вверх, на плато над долиной. Он за несколько минут доскакал до луга, под которым расстилалось поле. Посреди него были видны как на ладони четверо мужчин – его будущая добыча. Он не спеша подъехал поближе, остановился на нужном расстоянии, спешился и снял арбалет, подвешенный к крылу седла.
Робер отдохнул и теперь без труда поспевал за Антоненом. Лес, точно такой же как в Верфёе, вызывавший у него приятные воспоминания, быстро приближался. Все, на чем останавливался его взгляд, радовало его и возвращало ему утраченные силы.
Ризничий проклинал эту зеленую полосу леса, растянувшуюся вдоль горизонта: она все никак не приближалась. Двое его братьев ушли далеко вперед. Кожевник замедлил шаг, поджидая его, и старика охватило приятное чувство, когда тот его догнал. Он не представлял себе, что сможет испытать чувство дружбы к кому‐нибудь, кроме Гийома, но в его постаревшем сердце нашлось место для этого отважного и заботливого юноши втрое моложе него.
Ветер улегся. Они брели в удушливом затишье. С запада наползали густые черные тучи. Казалось, мир затаил дыхание перед грозой. Природа смолкла. Ризничий шагал позади своего спутника, ставя ноги след в след. Мысли, полные теплоты, приводили в замешательство старика, давно смирившегося с одиночеством. Он не обратил никакого внимания на то, что прямо над его плечом что‐то коротко просвистело в воздухе.
Арбалетная стрела пронзила лопатку кожевника, и от мощного удара он полетел вперед. Почувствовал что‐то твердое под рубашкой, и его рука наткнулась на треугольное острие, прошедшее между ребрами и торчащее в середине груди.
Он поднялся на колени, и движение чуть заметно сдвинуло стрелу.
Он не успел почувствовать боль, его сердце остановилось, и он уткнулся лицом в землю. Ризничий метнулся к нему. Он встряхнул неподвижное тело, поднял голову. Мертвые глаза кожевника были широко открыты. Старик положил руку ему на шею, напрасно пытаясь нащупать биение сердца, потом потрогал грудь. Кровь толчками выплескивалась из‐под стрелы, такая же теплая и живая, как и его кровь, и просачивалась между пальцами, которые не могли ее остановить. Им овладела неистовая ярость, и он, словно желая выплеснуть ее, сплюнул на землю. Антонен и Робер бегом возвращались к ним.
На склоне холма появился отряд, облат пришпорил коня. Щитоносец уже мчался к ним вниз по лугу на полном скаку.
– Уходите! – закричал ризничий.
Антонен на миг заколебался, потом схватил Робера за руку и потащил к лесу. Щитоносец скакал прямо на них, погоняя лошадь, чтобы перехватить их перед опушкой. Ризничий, стоявший на коленях у тела кожевника, осенил его лоб крестом и встал. Потом спокойно развязал ремень, который туго стягивал основание его посоха. Старый меч времен осады Каффы вернулся на законное место. Руки ризничего сами привычно сомкнулись между головкой и гардой, и лезвие описало круг.
Друзья видели, как из‐под копыт несущейся к ним лошади взметнулись комья грязи. Ризничий стоял на полдороге. Всадник дал шпоры и полетел прямо на старика, преградившего ему путь.
Ризничий вдавил ступни во влажную землю, выдвинул вперед плечо и приготовился отразить атаку. Лошадь доскакала до него. Не отступая, он поднял меч, повернул его горизонтально и мощным ударом отрубил лошади переднюю ногу, прежде чем она обрушилась на него.
Животное, дико заржав от боли, покатилось на землю. Всадник, полетев вниз головой, ударился оземь, и его страдальческие вопли заглушили хруст сломанного плеча. Старый монах молча отвернулся от него и сел у тела молодого кожевника. Он бросил взгляд в сторону леса. Антонен и Робер убежали достаточно далеко.
Отряд двигался вниз, через луг. Ризничий следил за ним и думал о Гийоме. Мало кто дружил столько лет, сколько они. Мало кто видел столько, сколько они, страдал так, как страдали они, и сохранил такую крепкую веру в Бога и в себя, как они. Причиной тому была не чума. Повозка крестоносцев покачивалась на ходу, ползя по луговой траве, и она напомнила ему корабли, на которых они с Гийомом плавали по Черному морю – водной дороге миссионеров. Он всю жизнь ненавидел море, эту расплавленную сушу, но обязан был следовать за тем, за кем следовал всегда. Тем не менее ему предстояло умереть раньше, чем его другу. Гийом никогда бы в это не поверил. Яркая вспышка расколола огромную тучу, наконец накрывшую небо над полем. На землю спустилась зловещая тьма. “Тем лучше, – подумал он. – Подыхать на солнце тяжелее”.
