Отряд прибыл чуть позже, когда друзья уже добежали до леса. Солдаты окружили ризничего, двое из них отправились помогать раненому. Подъехал облат. Он кивком поздоровался с ризничим, окинул взглядом маленькое поле боя и лошадь щитоносца, содрогавшуюся от боли в луже крови, и слегка улыбнулся. Всадник лежал на животе и пронзительно кричал, а двое солдат пытались снять с него доспехи. Облат втянул носом резкий запах сражения и спешился. Снял шлем, в котором задыхался, сбросил на землю толстую накидку. Ризничий поднялся, чтобы смотреть ему прямо в лицо, и оперся о меч.
– Для монаха ты храбрец, – произнес облат, вытаскивая меч из ножен.
На лезвии был вырезан серебряный крест. Облат приказал своим солдатам отойти подальше, но ризничий бросил меч из Каффы к его ногам.
– Человек твоей закалки отказывается от честного поединка?
– Монах не сражается.
– Но ты отлично убиваешь лошадей.
– Но не людей.
– Как по мне, – рявкнул облат, поднимая меч, – так лошади стоят куда дороже людей.
Ризничий не боялся смерти, но не хотел закончить жизнь, как агнец на заклании. Он ждал своего противника, выставив вперед сжатые кулаки и готовый драться. Это развеселило облата.
– У стен Иерусалима я видел сарацин, которые бились, как ты.
– Они там и остались, – отозвался ризничий.
Солдаты выстроились в широкий круг. Щитоносца перенесли в повозку и оказали ему помощь. Запряженных в нее мулов беспокоил запах умирающей лошади, и они дергались, заставляя раненого кричать от боли.
– Цирюльник! – внезапно позвал облат.
Из повозки высунулась лысая голова.
– Ты раскалил железо?
Цирюльник кивнул и поглубже засунул лезвие в угольки походной жаровни, которым, видимо, никогда не давал потухнуть. Ризничий с недоумением наблюдал за этой сценой. Облат шагнул к нему. Монах двинул его кулаком в висок, но крестоносец не дрогнул. Ударом ноги он отбросил монаха назад. Ризничий снова пошел в атаку и стукнул облата в грудь. Но поранил руки о кольчугу. Однако он все равно вцепился в противника, подбираясь к его горлу. Облат освободился и со всей силы ударил его в лицо головкой рукоятки. Глазница старого воина хрустнула. Перед глазами вспыхнули искры, и он, ослепнув, стал тыкать кулаками в пустоту. Рукоятка меча обрушилась на его челюсть, от боли у него подогнулись колени. От сильного пинка в низ живота он полетел на землю. Острый камень распорол ему кожу на голове.
– Аминь! – восклицали солдаты при каждой новой ране.
Облат медленными шагами ходил по кругу. Монах с залитым кровью лицом поднялся на ноги и приготовился к нападению. Он поднял кулаки и сделал несколько шагов в сторону размытого силуэта, который с трудом различали его подбитые глаза. Крестоносец отступил на один шаг и стал вращать меч. Лезвие с силой обрушилось на ногу ризничего и начисто отрубило ее ниже колена. Старик рухнул на землю, оглушенный жестокой болью.
Облат вытер меч о его рясу и подозвал цирюльника.
– Прижигай, – скомандовал он.
Цирюльник подбежал к раненому, который корчился на земле. Он сунул ему в рот тряпку, смоченную настоем белладонны и, не дожидаясь, пока зелье подействует, поднес к ране раскаленное лезвие. Он поставил ногу на грудь старика, чтобы тот не дергался, и ловко прижал красноватое железо к культе.
Цирюльник проделал все это за несколько секунд. Не обращая внимания на крики, он удовлетворенно полюбовался результатом своей работы. Он так и не растерял свой многолетний опыт, приобретенный на полях сражений за Святую Землю. Ризничего в полуобморочном состоянии он оставил на попечение солдат.
– Ты обманул меня, Гийом.
– Скажем так: я научился говорить на твоем языке.
Инквизитор дал волю гневу. Он стукнул кулаком по столу.
– Я мог бы подвергнуть тебя дознанию.
– Я готов, – спокойно ответил Гийом.
– Не искушай меня.
Они с вызовом уставились друг на друга.
– Ты надеешься, что твое сердце окажется достаточно сильным, чтобы выдержать раскаленные щипцы? – хмыкнул инквизитор.
– Нет, я надеюсь, что мое сердце окажется достаточно сильным, чтобы остановиться, когда понадобится. Убьешь доминиканского приора – и твое избрание, конечно же, будет обеспечено, – с усмешкой проговорил Гийом.
– Сегодня вечером твои монахи будут у меня в руках, и по твоей вине они окажутся в “узкой стене”. Консистория соберется через семь недель, и я не намерен больше ждать.
– Я никогда не отдам тебе веленевую книгу, если ты расправишься с моими людьми.
Гийом вышел из зала и вернулся в покои, отведенные инквизитором для почетных гостей. Две комнаты отапливались печами, была и собственная парильня, куда послушник каждый день приносил чистую воду. Бесполезные удобства для того, кто закалился в лишениях.
Он добрел до кресла. Значит, у них получилось… Впрочем, недолгая радость сменилась новыми тревогами.
Он смотрел в окно, вглядываясь в горизонт. Беглецы уже, наверное, находились где‐то там. Что с ними сталось?
