Непонятный шум вывел Гийома из раздумий. Он узнал голос облата и еще более громкий голос инквизитора. Их шаги приближались к его двери. Она резко распахнулась, и вошел инквизитор с перекошенным от гнева лицом.
– Твои монахи сбежали, но у меня в руках твой ризничий, и он еще не расплатился по долгам! – рявкнул он.
Его руки со скрюченными пальцами тянулись к Гийому.
– Если ты не отдашь мне веленевую книгу, я велю, чтобы в твоем монастыре камня на камне не осталось. И мои солдаты в конце концов найдут твой проклятый пергамент.
– Тебе власти не хватит, Луи. Курия не примет клирика, грабящего монастыри.
– Я пойду до конца, если ты встанешь мне поперек дороги…
Гийом раздумывал. Робер был свободен. Кожевник и монахи совершили невозможное. Теперь нужно было срочно принять решение и сделать все необходимое для того, чтобы обеспечить безопасность своих людей.
– Умерь свой гнев, – произнес приор с расстановкой. – Я уже решил, что отдам тебе пергамент. Даю тебе слово. Я отведу тебя к книге. При условии, что ты прекратишь преследовать тех, кто от тебя ускользнул, и сохранишь жизнь Жану.
Услышав ответ приора, инквизитор остолбенел. Не говоря ни слова, он неподвижно стоял рядом с невозмутимым облатом. Впервые он не чувствовал себя хозяином положения. Не имея в своем арсенале веленевой книги и истории о чумном караване, он никогда не станет кардиналом и новая инквизиция не родится на свет. Это не станет окончательным поражением, но полностью лишит смысла те краткие годы жизни, которые ему еще оставались. Он был не в том возрасте, когда смиряются с унижением. Его инквизиторская душа не дремала и никак не могла оставить безнаказанным одно из самых непростительных прегрешений – преступление против его гордости. Он снова заставил приора поклясться. Гийом подтвердил, что дает слово отвести его к веленевой книге, и в заключение холодно добавил:
– Но ты подпишешь помилование Робера.
Инквизитор не ответил и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.
Немного позже Гийома пустили к раненому ризничему.
Старого монаха отнесли в монастырскую больницу и устроили поодаль от других больных, приставив к нему стража. Его лихорадило, но он держался с достоинством. Завидев человека, пришедшего его навестить, он немного приподнялся. Гийом взял его за руку и присел на край кровати.
Друзья долго молчали.
– Ты сохранил свой меч?
– Да.
– Он пригодился?
– Скажем так: он совершил грех, но не смертный.
Гийом почувствовал волнение старого товарища.
– А остальные?..
– Кожевник… – ответил ризничий, не в силах добавить ни слова.
Он с досадой смахнул слезу, катившуюся по щеке, и отвернулся к окну.
– С нашими братьями все хорошо, – прошептал он.
– Альби?
– Да.
Гийом поднял одеяло. Обрубок был обернут довольно чистой тряпкой. Снаружи засохли тонкие ниточки крови.
– Ты как?
– Ничего, – ответил ризничий. – Цирюльник сказал, что после его лечения умирает только один из двух.
– Жан, если бы не ты, у них ничего бы не вышло.
– Не вышло бы, если бы не их смелость. Все вели себя как храбрецы.
Ризничий закрыл глаза. Приор промокнул его потный лоб и встал, чтобы дать ему отдохнуть.
– Ты здесь, Гийом? – прошептал старый монах вслед уходящему другу.
– И еще надолго, брат Жан, – ответил тот.
Гийом больше не старался уснуть. Он думал о веленевой книге. Его правдивое свидетельство предназначалось не для того, чтобы служить амбициям одного человека. В это самое время, в соответствии с его распоряжением, пергаментные страницы уже рассыпались под слоем едкой извести в Верфёйском монастыре, но ему не хотелось уносить с собой в могилу тайну чумы. Как и тайну смерти Экхарта, которую он не успел поведать Антонену, чтобы тот запомнил. Никакой секрет не должен был тяготить его душу перед встречей с Господом. А зловещая тень этого человека все еще преследовала его. Приору не хотелось появляться перед судией в ее сопровождении.
Он сделал то, что казалось ему правильным, но напрасно ждал успокоения. Голоса мертвых все еще звучали. Мертвые продолжали говорить. Именно потому, что они никогда не переставали говорить, можно было подумать, будто они молчат. Невозможно было разобрать ни начала их речей, ни конца, словно это был просто назойливый шум, который слышали, но не слушали.
Голос Экхарта по ночам снова тревожил Гийома. Он шел из Каффы и приносил с собой вонь своего уединенного жилища и пола, покрытого ковром из крыс. Он явственно слышал его и проводил эти часы в тревожном ощущении реальности. Со свечей вокруг его кровати не сняли нагар, и его спальню заполнили их очертания с рваными краями. Экхарт легко проникал в темные пустые места, где укрывался приор. С ним вместе приходили крысы.
– Не бойся, Гийом, мои товарищи кормятся подаяниями. Если они не голодны, они не причинят тебе вреда.
