Яприбыл в Каффу в конце того года, когда ты покинул меня. Я исчез. Я шагал по дорогам на Восток, в самые отдаленные земли татарской империи. Я шел по Шелковому пути до самого конца степей. До Иссык-Куля, Теплого озера, самого большого в Центральной Азии, напоминающего гигантский глаз среди гор. Там я прожил десять лет вместе с нашими братьями-несторианами, которые давали приют странникам и торговцам. Это место пришло ко мне в видении – озеро, словно голубое око лежащего на земле одноглазого великана, устремленное в небо и бросающее ему вызов. Я знал, что смогу найти его здесь.
– Найти что?
– Оружие, Гийом. Оружие моего возмездия, единственное, которое может побороть Бога, – чуму. Видение меня не обмануло. В конце весны 1338 года, спустя несколько лет после моего прибытия, монахи начали умирать от болезни легких. Она напоминала ту, что настигала охотников на тарбаганов, серых сурков, водившихся в тех краях в великом множестве. Их приносили в лазарет, чаще всего уже в агонии. Эти люди харкали кровью, шея у них была раздута. Я оказался в колыбели чумы, Гийом, и никто о ней не знал.
Лицо Экхарта прояснилось, голос окреп. Мне вспомнилось, что с таким же воодушевлением он читал свои проповеди, завораживая слушателей. Проповедь чумы стала венцом его трудов. Эта болезнь пронизывала каждое его слово, каждый жест, она полностью завладела им.
– Татарские караваны встречались с генуэзскими. Толпы людей из разных племен собирались на берегах озера. Несториане поручили мне заниматься их лазаретом. Они уверяли, будто обнаружили во мне способность целителя. Мало-помалу поветрие распространялось. Я все свое время посвящал его изучению.
Однажды в нескольких лье от озера умер один охотник. Его спутник похоронил его и передал куртку покойного в наследство его сыну, жившему рядом с нами. Юноша скончался шесть дней спустя от легочной лихорадки. Беспомощные западные лекари считают, что болезни заражают воздух, образуя в нем облака, насыщенные губительными парами. Но как они могут преодолевать такие большие расстояния и приводить к гибели только одного человека, хотя этим воздухом дышат все?
Чуму распространяют не миазмы, Гийом, а невидимые живые существа, и они могут переноситься на одежде. Для того чтобы это доказать, я наугад рассовал тряпки, испачканные больными, в повозки разных торговцев. И стал ждать.
Когда караваны вернулись, я узнал, что некоторые люди умерли по пути в Индию. Поскольку они проезжали через местности, где царили нищета и проказа, они подумали, что их унесла желтая лихорадка. Но эта напасть убивает медленно, истощая тело, а торговцы умерли за несколько дней, хотя у них было крепкое здоровье. Итак, чума сохранялась на ткани, и я мог отправить ее хоть на край света. Один из зараженных караванов потерял несколько человек уже за Самаркандом и за Кашгаром.
Я оцепенел, слушая Экхарта. Он рассказывал о своих преступлениях совершенно бесстрастно. В нем не осталось ничего человеческого.
– Я решил не прятать тряпки в глубине повозок, а действовать открыто. Я нарезал зараженное полотно на куски, завернул в них хлеб и стал раздавать его. Никто не отказывался от хлеба Экхарта. Дареный хлеб – Божий хлеб. Чума проникала в мякиш и отправлялась в путешествие. Пошла молва о “караванной болезни”. Брошенные больные возвращались умирать в лазарет на озере. Каждый раз я пропитывал полотно жидкостями их тела.
Когда татарская армия, направляясь в Каффу, проходила через наши края, я щедро оделил своими подарками многих воинов. Мои тряпицы добрались до грозной армии: они прятались в ее обозах. Спесивая Золотая орда, которую не могла победить никакая могучая сила, везла собственную погибель в сумках, притороченных к седлу.
– Вы сошли с ума, – прошептал я.
Экхарт меня уже не слышал.
– Когда закончилась осада Каффы, чуму с караваном доминиканцев отправил тоже я. Каждую зиму я покидал берега озера и уезжал в свое убежище: тогда‐то я и подложил куски зараженного полотна в сундуки миссионеров. Я же отсоветовал им возвращаться в Европу морем, потому что в порту их могли отправить в карантин. Я отправил их в путь вдоль Дуная. Монахи верили тому, что я им говорил. Я положил ящик с крысами на дно их повозки, на случай если тряпок окажется недостаточно. Я скрыл это от них, хотя вполне мог убедить в том, что крысы будут их охранять. И видя, что я живу среди крыс, в то время как чума свирепствует повсюду, они поверили бы мне.
– Необязательно было отправлять чуму с караваном, все итальянские и французские порты были заражены.
– Да, – продолжал Экхарт, – потому что мои тряпицы путешествовали и по морю. Трупы татар, переброшенные через стены в Каффе, разнесли мое послание по всему миру.
– Тогда почему караван?
Этот вопрос, судя по всему, его обрадовал, и его губы растянулись в недоброй усмешке.
– Чума, Гийом… я хотел, чтобы ее проповедовали Божьи люди. Они принесли ее во внутренние земли, посеяли ее семена. Эти семена еще спят где‐то на пути, пройденном доминиканцами, в глухих уголках вдали от портов и городов. Пока что они не дают о себе знать. Но однажды человечество увидит, что они проросли. Может, оно переживет войны и зыбучие пески мира, но чума, пробудившись, уничтожит его.
Мне не хотелось больше его слушать. Я сложил руки и стал молиться, стоя перед Экхартом, заглушая своим голосом его окаянные речи.
– Оставь при себе свои молитвы, здесь некому их слушать.
Я воздел руки, прося Всевышнего о милосердии. Этот жест привел его в ярость. Он с удовольствием ударил бы меня, но тело его не слушалось.
– Я отправил караван с единственной целью, – прорычал он, – чтобы Бог остался один. Чтобы земля единения с Ним превратилась в бесплодную пустыню. Чтобы Он стал бродягой.
Когда ты был молод, Гийом, ты то и дело спрашивал меня, что такое отрешенность. Превращение в пустоту, помнишь? Для того чтобы явиться человеку, Бог хочет, чтобы его душа опустела. Когда чума завершит свое дело, Бог останется в одиночестве. Пусть тогда является ветрам, болотам, червям. Пусть является чуме и соединяется с ней.
Экхарт сжал кулаки и в отчаянном порыве крикнул:
– Если человечества не станет, Гийом, кого из своих сыновей Он пригвоздит к кресту?
Больше он не сказал ни слова.
