Гийом вспомнил, как в тот миг его посетило видение: у него под ногами разверзлась бездна глубиной до самого ада, и теперь эта пропасть снова возникла перед ним. Дом инквизиции вдруг показался ему надежным убежищем. Он потрогал холодные стены своей спальни, и звон колокола, звавшего на вечернюю службу, успокоил его волнение. Все это нужно было записать.
– Вот последние страницы моей книги, Антонен, – прошептал он, как будто его секретарь все это время был с ним.
Он схватил лист пергамента, который уже исписал дрожащей рукой, и продолжил:
– Я стоял на коленях у постели дьявола. Бездна все еще была разверста, она грозила поглотить меня, если бы я не дал ей отпор. Ты знаешь, что дало мне силу одержать победу над бездной? Вера? Нет, Антонен, не вера, а ненависть. Безграничная ненависть к этому человеку, в котором не осталось ничего кроме зла. Не помогла бы никакая молитва, и я знал, что никакая исповедь не поможет ему получить прощение. Я принес в жертву этой ненависти всю благодать, к которой приобщился, и мою бессильную веру. Я больше нигде не видел Бога. Я не видел больше ничего, кроме юрких существ, сновавших по всем углам жилища Экхарта. Я уже не видел Бога, Антонен, я видел только крыс.
Подношения были съедены, крысы проголодались. Их маленькие глазки сверкали в темноте, как желтые раскаленные угольки. Они крутились возле кровати Экхарта. И тогда я отступил назад. Я покинул это проклятое место. Выходя за дверь, я ее запер.
– Вы заперли учителя? – спросила тень Антонена.
– Нет, я запер крыс.
Антонен и Робер смотрели на запад. В точку, где солнце исчезало за горизонтом. Говорили, что солнце заходит за Тулузским собором, а поднимается за собором в Альби. Их судьба следовала тем же маршрутом.
Епископ принял их благосклонно. Как только он услышал имя Гийома, немедленно пообещал им свою защиту. Молодые люди снова сдружились, так же крепко, как раньше. Их приютили в доминиканском монастыре в Альби, и после рассказа об их испытаниях монахи прониклись к ним симпатией, а приор – уважением. Робер не отказывался от щедрот, которые ему расточали на кухне, и оброс жирком.
– Ты думаешь только о том, как бы поесть, – твердил ему Антонен.
– Я думаю только о том, что я жив, – отвечал Робер.
Антонен надолго уходил в скрипторий, чтобы поупражнять перо и помечтать о веленевой книге. Оба тревожились о Гийоме и о ризничем, который защитил их своим мечом. В душе Робер бесконечно восхищался старым монахом и считал, что даже самый отважный тамплиер ему в подметки не годится.
В промежутках между службами они бродили по красному городу и надолго застывали у недостроенного кирпичного собора. Архитекторы хотели, чтобы он напоминал цитадель. С тех пор как о его башни разбилась катарская ересь, зодчие продолжали укреплять стены, как будто это был не храм, а крепость.
– Прямо как печь в пекарне, – сердился Робер, считавший только камень достойным материалом для собора.
Они скучали, но эта скука была приятной. Однообразие будней, беспокойство за братьев, тоска по своему монастырю скрашивались радостью оттого, что они снова вместе.
Антонен спрятал медаль кожевника под безымянным крестом на могиле монаха, похороненного на маленьком кладбище по соседству с клуатром. Они с Робером каждое утро встречались там, не сомневаясь, что тень их спутника сумеет найти эту могилу в тумане своих скитаний и обрести покой.
Прошло два месяца. Никаких известий. Будущее казалось им все более неопределенным.
Между тем некоторые их молитвы уже были услышаны.
Примерно в пятнадцати лье от них, в центре Тулузы, отворились ворота дома Сейана. Два мула, которыми правили послушники, тянули повозку, и сидевший в ней старик по мере приближения к ограде старался принять достойную позу. Его монашеское облачение немного задралось, обнажив странного вида сапог, вырезанный из светлого дерева и привязанный ремнями к колену. Цирюльник поработал на славу. В центре конструкция была укреплена двумя гвоздями. Нога напоминала распятие без поперечины.
Облат встретил его чуть раньше, когда он проезжал через двор.
Ризничий забирался в повозку, отказавшись от помощи монаха. Облат поздоровался с ним и в присутствии своих солдат громко и отчетливо произнес:
– Монах, если захочешь сменить ремесло, тебе всегда найдется место в моей страже.
Ризничий всегда предостерегал своих послушников против опасных льстивых речей, но втайне несколько раз повторил про себя слова облата, испытывая греховное чувство гордости. По дороге в Альби он крепко сжимал в руке меч из Каффы, вернувшийся в свои полотняные ножны.
