Экхарт позволял крысам взбираться на него и не стряхивал их. Его логово, видимо разграбленное придорожными нищими, было совершенно пусто. Из вещей осталась только накидка, свернутая в углу, слишком истертая, чтобы кто‐нибудь на нее позарился. Гийом вспоминал, что взял ее и прощупал подкладку. Ткань износилась и местами порвалась, и это сделало свое дело. От пепельных крестов ничего не осталось.
По его башмакам бегали крысы, и он отошел к двери, прикрыв рот куском полотна.
– Ты можешь дышать свободно, – сказал Экхарт. – Если крысы живы, то и человек не умрет.
– Чума в их миазмах.
– Нет, крысы – корабли чумы, она путешествует с ними. Пока они живы, она у них на борту, а до нас ей дела нет. Когда они умирают, она покидает их и ищет людей, чтобы на них перебраться и продолжить свой путь. Пока крысы живы, чума обходится без людей.
Гийом помнил все. Пустынный ветер заносил покои инквизитора песками Каффы, и Экхарт был тут, всего в нескольких шагах от него.
– Я скрыл это от братьев из каравана.
– Из каравана?
– Да, Гийом, твои братья доминиканцы собрали караван, как я им подсказал. Я знал всех этих миссионеров. Они останавливались в моем убежище. Они все еще чтили мое имя и не боялись произносить его вслух. Для них я все еще был Мейстером Экхартом из Хоххайма и мог повлиять на их решения. – Он с восторгом повторил свое имя: “Экхарт… величайший ум, правивший жалким орденом доминиканцев. Псами, с лаем носившимися по миру, сворой, которая хотела собрать детей Христа в единое стадо, но лишь раздирала их сердца острыми клыками”.
Голос Экхарта звучал так близко. Приор знал, что видения разума могут обретать плоть, но они бывают настолько реальными только тогда, когда их насылает сам дьявол.
– Почему ты пришел, Гийом?
Почему… Прежде я легко ответил бы на этот вопрос. Потому что Экхарт был моим учителем, потому что он вселил в меня надежду на великое будущее и потому, что я его любил. Когда нас разлучило его безумие, в нем это пламя, вероятно, погасло. Однако чума истребила всех, кто носил мое имя. На свете не осталось никого из моих родных, а ему я дал свою кровь, и этот человек стал моим последним родным братом. Как я мог объяснить это чужаку, которого видел перед собой?
– Ты пришел по приказу своего ордена и ведешь расследование? – продолжал Экхарт въедливым голосом инквизитора.
– Я не забыл о тех годах, что мы провели вместе…
– Ты о них забыл. Как забыл о девочке.
– Я о ней не забыл.
– Да нет же, забыл! – взревел Экхарт и, побледнев, приподнялся и протянул ко мне руки, сжатые в кулаки. – Ты ее забыл. Ты все забыл! Ты забыл о том, как он забрал ее у меня. Как отказался мне ее вернуть.
Я его не понимал. Я решил, что учитель до сих пор люто ненавидит Канселя, давно покинувшего этот мир.
– Я говорю тебе не о францисканце, Гийом, – вскричал он. – Я говорю о Боге. Твой францисканец был способен только на разрушение, как и все люди, но Он…
Он указал на небо.
– Он… – повторил Экхарт. – Гийом, я держал в руках ее тело, – медленно проговорил он. – Поверишь ты этому или нет, но умерев, я коснулся ее руки. Я видел, как она появляется вновь. И это была не иллюзия.
По его щекам катились слезы.
– Она начала возрождаться во мне. Моя жизнь утекала в нее. И чем больше она утекала, тем отчетливее становились ее очертания. Ее лицо выплыло из небытия. Я видел ее кожу – ты помнишь, какая у нее была дивная белая кожа? – видел, как ее останки вновь облекаются плотью, как она возвращается, словно преодолевая течение, ты понимаешь? А ее глаза… Я видел, как пустые глазницы постепенно заполняются, и в них появляется взгляд. Ее тело восстанавливалось, но…
Рыдания сотрясали его грудь:
– Но Он послал тебя, и ты стал меня лечить. Гийом, ты стал меня лечить, не зная, что именно Он заставляет тебя делать. Ты отдал мне свою кровь, но, вернув меня к жизни, ты забрал жизнь у нее. Твою кровь, Гийом, он превратил в кислоту, которая сожгла ее навечно.
Он снова яростно ткнул пальцем в небо:
– Он вновь обрек ее на разложение в тот миг, когда я держал ее в своих объятиях!
Его взгляд застыл, и лицо покрылось мертвенной бледностью. По телу пробежала судорога, и он потерял сознание.
Он долго не приходил в себя. Его руки и ноги беспорядочно двигались, мускулы напрягались, как будто он боролся с самим собой. Я не спускал с него глаз.
Когда он очнулся, его голос зазвучал мягче, он четче выговаривал слова:
– Подойди ближе, Гийом, я расскажу тебе историю: она и моя, и твоя, и история всего этого мира, который ты пересек из конца в конец, чтобы встретиться со мной. Ты поймешь, что в жизни Экхарта на зачумленной земле нет ничего случайного.
