"Прут" безмолвно черной глыбой высился над "Свирепым". И тишина эта казалась опасной, коварной.
Помолчав немного, Шмидт повелительно распорядился:
— Мы прибыли освободить томящихся в каземате потемкинцев. Именем революции требую от экипажа "Прута" безоговорочного повиновения! При малейшем сопротивлении, прикажу потопить корабль минами.
И снова тягостное молчание.
— Штурмовать! — сердито приказал Шмидт.
Этого слова все ожидали. И каждый боевик знал, что ему делать. Одни бросали веревочные трапы с острыми когтями стальных "кошек". Короткие стуки мгновенно замирали на палубе "Спрута". Другие, выставив перед собою оружие, проворно взбирались на борт атакованного судна и окружали караульных, блокировали коридоры и каюты. Третьи свистками и голосом, используя известные всем команды и сигналы, управляли действиями штурмующих групп, координируя их.
А "Прут" не сопротивлялся, встречал штурмующих странным молчанием. Даже дежурный офицер не вымолвил ни слова, хотя его арестовали, отобрали оружие и обыскали. Он лишь болезненно вздохнул, когда из внутреннего кармана Анпилов извлек у него небольшую брошюру и подал Шмидту.
Полистав при свете фонаря отобранную у офицера книжечку, Шмидт усмехнулся, пояснил:
— Это "Солдатская памятка" Льва Николаевича Толстого. Этим и объясняется странная тишина на "Спруте". Оказывается, сюда наиболее эффектно проникла философия "непротивления злу насилием". Читают люди, верят, так как истосковались в поисках правды и справедливости в наш страшный век. Но пусть эти "верующие" поглядят нынешней правде в глаза. Вывести всех освобожденных нами смертников на палубу! — приказал Шмидт. — И команду корабля пригласить сюда!
Заросшие, измученные голодом и пытками потемкинцы еле держались на ногах. Кровоточили растертые кандалами их запястья.
— Друзья, товарищи наши, — начал говорить Шмидт. — Вас истерзали здесь, где толстовские идеи "непротивления злу насилием" овладели умами и сердцем многих. И сам ваш вид, ваши раны опровергают неприемлемую для нас философию. А вот ваш героический подвиг призвал нас к оружию. Мы гордимся, что хоть в малой степени похожи на вас и боремся с тем же врагом, против которого были направлены орудия "Потемкина" и ярость ваших сердец. Мы освободили вас… Да здравствует Свобода и Красное Знамя победы!
Потемкинцы, не издававшие стонов во время пыток и сухими гордыми глазами глядевшие в пьяные глаза своих палачей, теперь разрыдались.
Рыдали и члены команды "Прута", присутствовавшие на палубе. Один из освобожденных потемкинцев — Александр Мещанинов, которого Анпилов знал давно по совместной подпольной работе в Касторном, Старом Осколе и в Севастополе, тревожно воскликнул:
— Я знаю всех потемкинцев, содержавшихся в казематах "Прута". И троих не вижу здесь. Где они. Их надо отыскать! Нужно посмотреть, не прикованы ли они в секретном карцере?
Шмидт распорядился немедленно отправить всех освобожденных на "Очаков", накормить их, оказать медицинскую помощь, выдать обмундирование, а сам с Анпиловым и некоторыми членами боевой группы опуститься в утробу "Прута".
На дверях секретного карцера висели два винтовых замка, ключи от которых куда-то исчезли вместе с надзирателем.
— Вспороть обшивку! — приказал Шмидт.
Анпилов и два боевика бросились выполнять приказание, орудуя штыками. В гуле и треске, наполнившем трюм, вдруг что-то зазвенело совсем необычно. Анпилов отстранился от стенки карцера, изумленный тем, что из пробитой штыком щели, звеня и сверкая, хлынул ручей золотых монет.
— Вышибайте и двери! — потребовал Шмидт.
В карцере, осветив его фонарем, увидели много золота. Тут же, прикованные цепями к стене, лежали трупы трех матросов.
— Какое злодеяние! — Шмидт обнажил голову, боевики сделали то же самое. Дышали прерывисто, будто задыхались от спертого воздуха. — Вот какое здесь "непротивление злу насилием", продолжал Шмидт. В его голосе слились в один поток и ненависть, и печаль и решимость разрубить мечом восстания тот мир, в котором стало возможным любое преступление. — Товарищ Анпилов, распорядитесь снять цепи с замученных палачами матросов, организуйте похороны товарищей с воинскими почестями. А к золоту приставьте караул. Это народное достояние, его казна.
— Разрешите мне встать на караул! — воскликнул Мещанинов.
Шмидт оглянулся на него, погрозил пальцем:
— Я же приказал отправить вас на "Очаков". Нам нужны минеры…
— Есть, на "Очаков", — повинился Мещанинов. А на охрану золота встал матрос Гаврюха, отличавшийся своим колоссальным ростом и огромной физической силой.
— Я могу трое суток без смены, — сказал он. — Сдюжу, экономьте людей для других боевых дел.
— К вам делегация с броненосца "Пантелеймон", — доложили Шмидту, едва он успел подняться из трюма наверх.
— "Пантелеймон", бывший броненосец "Потемкин", снова восстал, — доложил рослый матрос с красной повязкой на рукаве. — Но офицеры выполнили приказ адмирала Чухнина о разоружении неблагонадежного броненосца. Вывезены из погребов многие снаряды, сняты и запрятаны куда-то орудийные замки. Мы просим о помощи.
