— Послушай, товарищ, что скажет Сиротенко, — громогласно выпалил Анпилов. И Сиротенко по былому грубовато, но близко матросам, выкрикнул:
— Братва! Вы знаете, что совсем недавно был я на "Потемкине" обыкновенным матросом, машинным квартирмейстером. А вот Петр Петрович Шмидт сказал мне: "Именем революции назначаю вас командиром миноносца "Свирепый". И вот я уже командир. Так если меня можно сделать командиром миноносца, то боцмана Уланского народ справедливо сделол командиром крейсера. И нечего ему жаловаться на немощность, просить отставку. Да здравствует командир "Очакова" товарищ Уланский!
— Уланский, Уланский, Уланский! — забушевало штормовое народное море. Будто гребни волн, качались над головами бескозырки, ленты мелькали, как целые стаи стрижей с распущенными хвостами. — Уланский, Уланский, Уланский!
Против такого голоса возражать невозможно. Уланский принял к исполнению волю народа, волю рекомендовавшей его социал-демократической партии.
……………………………………………………………………………..
Еще ночью передали Шмидту записку от Михаила Ставраки. В ней он просил красного адмирала повиниться перед властью, чтобы царь простил его.
Шмидт в гневе сжег записку. А утром, когда подошел к борту "Очакова" миноносец "Свирепый", он ступил на его палубу чрезвычайно озабоченным.
Взор его скользнул по зеленоватым волнам за бортом, остановился на хмарной дали, где небо сливалось с морем.
"Это же почти невероятно, что на тридцать восьмом году жизни простые рабочие и матросы вознесли меня из лейтенантов в адмиралы, избрали своим вечным депутатом, — стремительно проносились мысли. — Ставраки написал, что это лишь игра случая. Но нет и нет. К народу привела меня сама жизнь, осознанная мною и не оставившая мне и моей совести других путей. А вот Михаил Михайлович Ставраки ищет другие пути… Мы рассорились с ним еще в морском кадетском корпусе. И я тогда сказал, что нет у него никакого стержня в душе, почему и не хочу больше встречаться с ним. Теперь же, когда он с монархистами, а я с народом, мы должны встретиться в огневой битве, как враги. Как заклятые враги!"
Шмидту стало жарко, душно от взволновавших его мыслей. Он порывисто снял фуражку. Ветер ударил по зачесанным назад волосам. Тень пробежавшего облака на мгновение тронула высокий благородный лоб. Густые брови ежисто сомкнулись над переносицей, а в синих глазах сверкнула искорка. Это снова закипели мысли: "Ставраки в записке обозвал меня путчистом, припугнул неизбежностью виселицы, если не повинюсь перед царем. — Глаза и виски Шмидта прострельнула мгновенная боль. Зажмурился, но немедленно снова широко раздвинул веки, сунул фуражку на голову, жестко в мыслях возразил Ставраки: "Нет, мы делаем не путч, а революцию. И не в плохой пище источник восстания. Он в самодержавии и бюрократизме центра, в произволе местных властей, в полном отсутствии справедливости и в пренебрежении к жалобам и надеждам народным. Судьи и чиновники нагло заявляют: "Правду ищите на небе, а из чести шубу не сошьешь!" В сущности, существует негласное запрещение жаловаться на вельмож с книжками дворянских привилегий в кармане, а всеобъемлющей формулой бесправия стала отписка: "Факты не подтвердились!" Об этом писал еще Достоевский, об этом с такой же жгучей достоверностью говорит народ и теперь. И удивительно, что вельможи не понимают истину: даже накормленный народ не захочет вечно ползать на животе перед ними или уподобиться некрасовским просителям у парадных подъездов. Негодяи Ставраки и им подобные нравственные уроды лишь ускоряют своим бездушием вызревание святого народного гнева. О, как я ненавижу Ставраки и его отвратительную философию: "Жизнь — тяжелая карета, запряженная полудюжиной лошадей. Сочувственный к чужой судьбе будет раздавлен ее колесами. Лишь жестокий и смелый сядет в эту карету, примчится к чинам и почести, как мчались через трупы декабристов Виктор Панин или Михаил Муравьев!"
Шмидт, взволнованный мыслями, даже не заметил, как брезгливо сплюнул: "Мне думалось раньше, что негодяи создаются гнилым воспитанием в училищах. Теперь же убедился в другой истине: жизнь создает честных и негодяев. Ведь в официальном воспитании много говорится о гуманизме и высоком гражданском долге. Но это отскакивает от воспитуемых, как горох от барабана или от стенки, поскольку они ежесекундно своими глазами видят гибель честных и возвышение подлых людей. Вот и остаются лишь великаны души и сердца, которые не поступаются своей совестью и честью, смело шагают даже босыми ногами по остриям бритв и осколкам стекла, разбросанным негодяями перед рядами честных и самоотверженных людей, чтобы запугать и остановить их движение.
Люди с великими сердцами и огромной душой не останавливаются, идут. Они растворяют в своих ранах и в своей крови боль и муку всех страждущих, они превращают все это в страстную любовь к свободе и освобождению человечества.
Да, да, именно так есть в живой жизни! Этим и объясняется, что массы, хотя и медленно, но все же неизбежно сплачиваются вокруг таких борцов.
