Не понимают этого только совершенно морально разложившиеся личности, обюрократившиеся чиновники и заботящиеся только о своем желудке, о своем кармане, о высоком кресле и власти, во что бы то ни стало.
Не понимает этого и Михаил Ставраки, способный продавать себя и других за чины и должности, за богатство и роскошь.
Но, лейтенант Ставраки, ты будешь проклят народом навсегда. Ты упрекнул меня, что я встал на мостик "Очакова" из-за жажды личной славы.
Но, лейтенант Ставраки, я встал на мостик "Очакова" из-за неограниченной любви к свободе и к тому, чтобы народ наш был счастливым, а не из-за авантюризма и страсти к личной славе, как ты осмелился написать мне. Нет. Я встал на этот пост, чтобы хоть в какой-то мере разделить участь, боль и радость тех, кто бесстрашно поднялся на восстание против несправедливости.
Конечно, меня могут осуждать за телеграмму царю. Но я помню каждое слово телеграммы, каждую букву, выстраданную мною: "Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от вас, государь, немедленного созыва Учредительного Собрания и не повинуется больше вашим министрам. КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ гражданин Шмидт". Я хорошо помню, как бомбардир Гладков упрекнул меня: "Понадежнее такой телеграммы будет наша надежда на социал-демократию и на рабочий класс страны!" Конечно, Гладков прав. И его правоту я подчеркнул, пригласив на митинг команды "Очакова" секретаря Севастопольской военной организации РСДРП Нину Максимович, которая выступила в поддержку кандидатуры Исаака Уланского на пост изгнанного командира корабля. Да, конечно, РСДРП есть самая надежная сила. Но в стране еще многие и многие недоверчиво относятся к этой силе, и мне хотелось, чтобы телеграмма, как революционная прокламация, облетела всю страну и всколыхнула не только поддерживающих социал-демократию, но и сомневающихся в ней…"
За какую-нибудь минуту пронеслись все эти мысли в разгоряченном мозгу Шмидта. Всего его охватил огонь, тело сдавливал сюртук, надетый поверх шерстяного свитера. А тут еще твердый крахмальный воротничок обручем давил шею, острым краем резал скулы, как никогда раньше.
Озлившись, Петр Петрович запустил пальцы за отворот свитера, выхватил и швырнул за борт порванный воротничок вместе с серебряной запонкой. Скосив глаза, проследил за его белым мельканием, пока волна проглотила воротничок и заслонила его от глаз кипящей пеной.
Почувствовав неожиданное облегчение и наплыв чувства радости, подумал: "Мы черпаем эту радость даже перед лицом возможной гибели из убеждения, что с нами идет русский народ. Он, как страшный призрак человеческих страданий, простирает руки к нам и зовет к борьбе все другие народы и племена".
Возбужденно повернувшись лицом к Сиротенко, Шмидт воскликнул:
— Врут монархисты! Ведь народ не может быть путчистом, а?
— Да, они врут, — серые глаза Сиротенко разгорелись возбужденным сиянием. — Я сам харьковский рабочий и член социал-демократической организации. Никогда не стал бы поддерживать путч. Мы с вами революцию делаем, а не путч…
— Спасибо! Спасибо! — дважды повторил Шмидт. А Сиротенко продолжал:
— Но и рабочему классу трудно без офицеров, без своих офицеров. А где их взять? Вы дали мне офицерский пост, но у меня помощника нет. И он должен быть офицером…
Шмидт на мгновение задумался, видимо, колеблясь в чем-то. Потом он подозвал одного из матросов, отличившегося при захвате плавучей тюрьмы "Прут", приказал ему:
— Дайте мне свою бескозырку!
Молодой матрос растерянно вытаращил глаза. Тогда Анпилов слегка подтолкнул его, шепнул:
— Смелее будь, дорогой товарищ!
— Спасибо, мичман! — сказал Шмидт, взяв у матроса бескозырку и надев на него свою офицерскую фуражку. — Именем революции произвожу вас в офицерский чин и назначаю в помощники командира миноносца "Свирепый"…
— Рад стараться для революции! — осмелев, гаркнул белокурый мичман. В его глазах, как в озерах, отразилась сразу и синь неба, и безбрежность моря…
………………………………………………………………………………
Широкий корабль "Гидрограф" с оркестром на палубе шел в кильватере "Свирепого". Оттуда непрерывно следили за Шмидтом, ожидая сигнал. И вот Шмидт поднял руку. Тотчас же оркестр взорвал воздух громом медных труб, раскатами бубнов и барабанов, переливами октав валторны. На секунду, умолкнув в паузе, медь оркестра вдруг торжественно призывно разлилась над морем лишь только вчера разученной оркестрантами мелодией:
"Вставай проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов!.."
