Недолет этот оказался каким-то зловещим сигналом. Ведь почти в то самое мгновение, когда взметнулись водяные гейзеры над лопнувшим снарядом "Терца", загрохотали крепостные орудия, заревел первый залп артиллерии броненосца "Ростислав" по "Очакову", куда только что возвратился Шмидт после осмотра кораблей мятежной эскадры и там увидел сына, Евгения, стоявшего на мостике рядом с Уланским. Да и не случайно почти весь огонь монархических орудий бил в одну цель. Туда же ударили береговые батареи и пушки полевой артиллерии, установленные Миллер-Закомельским на Историческом бульваре.
"Очаков" отвечал огнем. Но на каждый его выстрел монархисты отвечали пятьюдесятью залпами. И корабль, к которому были прикованы взоры всего мира, запылал.
Клубы дыма, заволакивая палубу и поднимаясь ввысь, охватили гордо реющий красный флаг. Это видели два молодых художника, укрывшиеся за каменным строением на Северной пристани. Не утерпев перед открывшейся перед ними картиной, они раскрыли альбомы и стали проворно набрасывать абрис того, что происходило в эти трагические минуты. Художники верили в бессмертие памяти о подвиге "Очакова", почему и рисковали своей собственной жизнью, чтобы запечатлеть картину сражения ветеранов революции с царизмом в первой русской революции двадцатого века.
Вдруг со стороны Сводного лазарета прорвалась группа царских солдат. Один из них, заметив художников, приказал им бежать к нему. Но они продолжали работу. Тогда солдат открыл стрельбу из винтовки. Одна из пуль ударилась о карниз, звонким рикошетом метнулась к морю. Пришлось художникам захлопнуть альбомы и скрыться из виду.
Но, убегая от пуль, художники все же видели, как один из снарядов пробил борт "Очакова". Через рваную рану хлынула черная кровь — нефть.
Предвкушая победу и торжествуя удаче, с флагманского корабля "Ростислав" просемафорили "Очакову" приказ:
"ТРЕБУЮ БЕЗОГОВОРОЧНОЙ КАПИТУЛЯЦИИ!"
Кто-то из команды "Очакова" или, не выдержав адского грохота взрывов и нестерпимого жара на горевшем корабле, или будучи агентом монархического командования, подбежал к борту, держа в руках простынь. Ее рвануло ветром. Полотнище затрепетало, как белый флаг капитуляции.
Прекратив огонь, с "Ростислава" снова просемафорили:
"ОТЛИЧНО ВИДИМ БЕЛЫЙ ФЛАГ, ОДОБРЯЕМ КАПИТУЛЯЦИЮ!"
— Никакой капитуляции! — закричал Шмидт.
— Никакой капитуляции! — повторил Исаак Уланский. — За борт изменника! Огонь по монархии!
Распластавшись и обвиснув, капитулянтская простынь начала медленно падать. Обгоняя ее, нырнуло в кипевшую от рвущихся снарядов воду тело капитулянта. Его так стремительно сбросили матросы за борт, что и никто потом не смог назвать фамилию уничтоженного труса или предателя.
Гремели орудия "Очакова". Канониры обливались потом и кровью, но не сдавались. Их героизм даже у врагов вызывал восторг и изумление.
В это же время миноносец "Свирепый", выполняя приказ Шмидта о доставке баржи со снарядами, чудом прорвался сквозь сплошную огневую завесу. Он мчался среди грохота, среди белесых гейзеров поднятой снарядами воды, пронзал багрово-синие облака порохового дыма.
Сначала он шел курсом на Южную бухту. Но, получив приказ облегчить своими действиями положение "Очакова", миноносец "Свирепый" за Павловским мысом резко повернул на Большой рейд. Свершив маневр, он неожиданно для противника вклинился между броненосцем "Ростислав" и крейсером "Память Меркурия", чтобы обезопасить себя, атаковать корабль "Эриклик" и ненавистную канонерку "Терец".
Но упущенное перед тем время помешало осуществить замысел.
Анпилов слышал команду Сиротенко: "Приготовиться к атаке! Правобортовые минные аппараты…"
Дальше Анпилов ничего не слышал. Да и все, кто был на корабле, не слышали. Они почувствовали вдруг неимоверную тяжесть, придавившую плечи и спину. И в то же мгновение воющий удар крупнокалиберного снаряда с "Ростислава" обрушился на эсминец.
Взрывом разметало палубную надстройку, сбросило в море вентиляторы и сетки. Не успел еще заглохнуть звук первого взрыва, как второй снаряд распорол борт "Свирепого", повредил котел.
Со злобным ревом хлынула вода в пробоину. Гремящий белый пар, крутясь и быстро разрастаясь, охватывал корабль. Воздух наполнялся сырым зноем, от которого у людей перехватывало дыхание, жгло лицо и шею.
— Всем за борт! — еле удерживаясь на ногах, закричал Сиротенко во всю мощь. — Мичман, ко мне!
Подбежал Анпилов.
— Мичман убит, — доложил он. — Я готов выполнять за него любое приказание.
Сиротенко на миг опустил лиловые от переутомления веки. Никак не укладывалось в уме, что молодой мичман уже мертв. Но и эта утрата была тотчас же вытеснена сознанием опасности для всей команды миноносца.
— Раненых опустить в шлюпки, остальные — за борт и вплавь! — распорядился Сиротенко. — Только без паники. Мы еще будем бороться.
Приказ был выполнен быстро.
— А теперь и нам пора, — сказал Анпилов.
— Да, пора, — согласился Сиротенко. — Но закон требует, чтобы командир покидал судно последним. Прыгайте!
Анпилов немедленно выполнил приказ.
