Мгновенно беглецы оказались во дворе, а мальчишка запер калитку на железный засов. Бросать гранату теперь не имело смысла. Вячеслав, изъяв взрыватель, сунул ее в карман. Придя в себя, солдаты яростно били прикладами в дубовую, обитую железом калитку, а мальчишка быстро подвел людей к пролому в каменной стене: — Это мой отец проломил, чтобы можно было рабочим и матросам от полиции удобнее уходить. А мне он сказал: "Ты, Кирюша, дежурь и помогай народу!" Не бойтесь, дяденьки, лезьте через дыру. Она ведет в подвал, а далее есть еще дыра. Через нее выйдете прямо на улицу портовых рабочих. Спросите там Жигулича (это мой отец, его все знают). А отцу скажете: "Нас выручил Кирюшка". Это не в похвальбу, а такой пароль отец придумал, чтобы шпик не подделался под матросов…
Через несколько дней, когда Жигулич уже устроил Сиротенко по чужому паспорту в больницу, так как у него начался интенсивный процесс заражения крови, и снабдил паспортами Анпилова и Шабурова, друзья простились. И это прощание было последним: через неделю Сиротенко умер.
Нина Николаевна Максимович разрешила Анпилову с Шабуровым выехать из Севастополя и снабдила письмом к писателю Короленко в Полтаву, чтобы он оформил заграничные паспорта для некоторых товарищей. Казалось, ничто уже не помешает исполнению задуманного: документы добротные, в городе суматошное положение, так что и следить за ними некому. Но снова случилось непредвиденное.
— Дела, братцы, такие, что даже полиция побоялась разогнать митинг! — вбежав со двора, сообщил Жигулич. — Я же ведь все самолично видел, только что возвратился из города… И ваш товарищ, юноша этот, Шило, был со мною. Он прямо с митинга побежал в "Централку"…
— Какой митинг? — прервал рассказ Анпилов. — Выдумываешь, да?
— Нет, в натуральности говорю, — продолжал Жигулич. — Целый митинг, говорю вам серьезно, на Ялтинской набережной, у витрины одного магазина. Выставили там картину "Очаков" в огне". Намалевал, говорят, эту картину художник-ретушер Владимир Яновский. Я его хорошо знаю. Рассказывали мне ребята, что он со своим товарищем наблюдал все происшествие, потом без сна и отдыха писал-малевал, пока все в натуральности вышло. И небо, и море — все в огне. Корабль горит, а флаг гордо реет. Матросы плывут. Солдаты расстреливают их на воде, колют штыками на берегу. Народу у картины собралось, пушкой не пробить.
Из охранки на митинг прикатили. Тоже и градоначальник припожаловал. Под охраной, сукин сын. Говорят люди, хотели начальники отобрать картину, чтобы сжечь, а художник схватил ее и убежал. Ищут его сыщики по всему Севастополю. Так власти расстроились, что даже забыли митинг запретить. Суматоха сильная. Я вот и думаю, что во время такой суматохи самый раз вам выехать из Севастополя. А то ведь, как борзые собаки, бегают жандармы, полицейские и солдаты, арестовывают нашего брата, гонят толпами во флотские казармы. Так как же, братва?
Решено было ехать первым же поездом.
В здании Севастопольского вокзала гудела толпа гражданских и военных. Конечно, шныряли и шпики. Но чего беспокоиться, когда в кармане добротные документы и справки о политической благонадежности?
— Ага, попался! — прогудел голос над ухом Стеньки, крепкие пальцы вцепились в плечо. Стенька крутнулся и оказался лицом к лицу с тем самым ряболицым ефрейтором, которого несколько дней тому назад оглушил гаечным ключом в паровозной будке. — Не вырвешься, крамольник! — торжествовал Савелич.
— Вырвусь! — Стенька резанул ефрейтора каблуком по подъему ноги.
— Митька, помогай! — падая и хватая Стеньку за одежду, завопил Савелич.
На Стеньку навалился утушистый сизоносый солдат. Но тут же успели подбежать Анпилов с Шабуровым.
Толпа любопытствующих, наблюдая драку, запрудила выход из вокзала. И тогда Мишка, худенький узкоплечий солдат, знакомый со Стенькой и Шабуровым по совместной поездке в паровозной будке, решил помочь кочегарам. С героическим отчаянием ударил он Савелича прикладом в затылок, пырнул Митьку штыком в живот.
— Мне теперь все равно пропадать, но кочегаров не дам в обиду! — закричал Мишка, отбегая к окну. Он дослал патрон в патронник, прицелился винтовкой в направлении двери: — Ослобоните проход, а то я пальну, ядрена вошь!
Толпа шарахнулась в разные стороны, освободив проем двери. Но в это время через окно грохнул снаружи револьверный выстрел Мишка упал на руки подбежавшего к нему Шабурова.
— Братцы-ы, это шпик Дадалов убил Мишку! — закричал кто-то. — Вперед, друзья! — призвал Анпилов. — Надо догнать шпика, рассчитаться…
Плотное оцепление из казаков, полицейских и жандармов, сосредоточенных у вокзала, не дало возможности вырваться. Избитых и закованных в наручники, сквозь кольца которых пропущена веревка, пристегнутая другим концом к седлам казаков, повели Стеньку, Шабурова и Анпилова под конвоем на Корабельную.
Севастополь сурово молчал. Лишь на одной из площадей толпа женщин с палками и коромыслами набросилась на конвойных казаков.
— Да здравствуют очаковцы! — шумели женщины. — Позор палачам и холуям Миллер-Закомельского!
— Огонь! — приказал есаул.
