Прибыв в Старый Оскол, Мещанинов с Шабуровым явились к железнодорожному будочнику, адрес которого и явку получили в Севастополе.
— Ну что ж, все правильно, — усадив гостей к столу, неторопливо сказал будочник. — Но к Афанасию Ивановичу Федотову в слободу Ламскую вам сейчас идти нельзя. А вот поэтому, — он порылся в одном из висевших на крючке фонарей, подал Шабурову листовку, пояснил: — Полиция вчера расклеила, наши ребята посорвали…
В бумаге, напечатанной крупными типографскими буквами, говорилось: "Разыскивается человек с паспортом на имя рабочего Севастопольского порта Михаила Гусева, похороненного текущей осенью. За поимку живым — награда в сто рублей серебром".
— Выходит, мой паспорт превратился в ордер на арест? — прищурившись, спросил Мещанинов.
— Дай-ка его сюда, — сказал будочник. И тут же бросил паспорт в печку, звякнул заслонкой. Мещанинова, рванувшегося к топке, остановил рукой: — Не горюй, Александр. Связной из Севастополя, прибывший пораньше вас, известил, чтобы выдали тебе иной паспорт. Вот этот, — будочник хозяйственно полез рукой в раструб своего широкого голенища, подал книжечку Мещанинову.
Тот раскрыл паспорт, глаза радостно засияли:
— На имя электромонтера Ивана Павловича Власова. Главное, специальность для меня подходящая.
Накормив подпольщиков печеным картофелем и напоив чаем, хозяин определил их ночевать на чердаке.
— Никуда не выходите, пока я разведаю и скажу вам. В депо схожу. Может быть Сидорку Кичаева, жандармского вахмистра, заприцелю. Он, сдохни без покаяния, в лощине все крутился. Не вас ли пронюхал?
Но Сидоркин в этот час был в пятиглавом соборе на Нижней площади, куда зашел уже под конец всенощной службы и сразу же благостно насторожился: благочинный Захарий, усатый широкоплечий хитрец с водянистыми глазами, придыхающим тенорком пел с амвона"…слезно просим тебя, боже, о ниспослании помощи твоей в одолении крамолы диавольской, соблазнившей сердца людские во грехе-е-е…"
"Э-э-э, тут дело сурьезное, — мысленно определил Кичаев. По красным затылкам и оттопыренным или прижатым ушам, по венчикам кудрявых или прямых волос вокруг сверкающих плешей, по могучим шевелюрам или по узким и широким спинам, даже по осанке Кичаев сразу узнавал прихожан, стоявших перед ним. По носам и щекам, усам и бородам, по легкому покашливанию в кулак или по тяжкому сопению безошибочно угадал он и соседей справа и слева. А тех, которые оказались позади, заприметил и запомнил, когда протискивался через толпу богомольцев поближе к клиросу, где любил подпевать и даже считал себя "одаренным по гласу, но обойденным в сем искусстве невеждами" — Сурьезное дело. Ни одной бабы нету на всенощной, ни одного голодранца. Одни состоятельные".
В тепле и ладанном дыму, продрогший перед тем в безрезультатной засаде, Кичаев вскоре ослабел, его начало клонить ко сну. Смежив невольно веки и задремав между сдавивших его со всех сторон молящихся, Кичаев во сне увидел перед собою убранный винами и закусками стол. И лакей будто бы взял его за руку, приглашая отведать. "Это вам за крамольника Гусева, — медоточивым голосом пропел с улыбочкой: — Сцапали крамольника, вот и будете теперь целый год угощаться…"
Вахмистр шагнул к столу, падая. Но чья-то сильная рука бесцеремонно остановила его и двинула в сторону.
— Кто это смеет?! — по тигриному рыкнул Кичаев, но тотчас же превратился в подобострастную лисицу перед рослым плечистым маслозаводчиком Дьяковым, который был одновременно шефом местной тюрьмы: — Извините, простите, ваше степенство! — залепетал Кичаев и бросился в обгон шефа, покрикивая на людей: — Раздвиньтесь, раздвиньтесь!
— Спасибо! — сказал Дьяков, достал из кармана заготовленную заранее записку и трехрублевую кредитку, шепнул вахмистру: — Немедленно отцу Захарию.
Кичаев пролез к благочинному, смиренно поклонился, сунув моментально трехрублевку в свой карман, а бумажку — в руку Захария:
— Помяните раба Божия во здравие!
— Помо-о-олимся, православные, — вяло тянул отец Захарий, пробегая записку глазами: "Осведомитель сообщил, что утром социал-демократы организуют демонстрацию. Они уже вызвали из Заломенской школы своего горлана — учителя Андрея Першина. Проворнее кончайте службу и ко мне на дом. Обсудим…"
Отец Захарий встряхнул головой в знак, что записка понята, продолжал петь. Тенор его переливался теперь руладами непримиримого гнева:
— Истребим семя диаволово, очистим тлень его-о-о…
…………………………………………………………………………..
Совещание у Дьякова было немногочисленным и кратким.
Но уже через полчаса после него во дворе забухали заступы: специально пригнанные из тюрьмы уголовники рыли прямо у ворот огромную яму.
Потом подкатили к готовой яме две железных бочки с батумскими клеймами "Нобель и Ко", вышибли затычки. С шумом и плеском, мерцая в отсвете фонаря лакированной подвижной чернотой и наполняя воздух приторно-жирным запахом, в яму полилась нефть из бочек, шустро наклоняемых уголовниками, которым обещали сократить срок, дали по пяти рублей и по бутылке сивухи.
Яму перекрыли тонкими рейками и серыми листами бумаги, запорошили пылью под цвет двора.
