— Лугом и через реку Оскол Шабуров с Мещаниновым заспешили в город. Минуя старинную Покровскую церковь, выстроенную в год присоединения Крыма к России, они вышли на мощенную булыжником Успенскую улицу.
К этой поре колонна демонстрантов вступила уже на Большой Стрелецкий мост.
Машинист Федор Ширяев шагал в голове колонны с картузом в руке. Солнце отражалось в медной эмблеме на лобовине околыша, мерцая золотыми искорками.
Ширяев озабоченно вслушивался в песню железнодорожников, в тяжелое оханье шагов за спиной, большими синими глазами тревожно всматривался вдоль обсаженной тополями и убегающей в гору улицы. Ветер усиливался, рвал с веток перестоялую листву, гнал под ноги рабочим. Листва внезапно брызгала в кюветы, расплескиваясь золотисто-багровыми, изумрудными, желтыми и бурыми лужицами.
— Ты смотри, Федор! — толкнул его шагавший рядом машинист Балычев, повернув к нему свое узкое восторженное лицо с прищуренными серыми глазами. — Даже городовой сбежал с поста от испуга. Будка пустая. Задали мы властям мороку…
— Наше дело не в том, чтобы пугать власть, — прервал Ширяев. — Надо совсем прогнать ее и заменить нашей властью.
— Вот с этим я согласен, — поддержал Андрей Першин, припадая на растертую до крови ногу (Ведь всю ночь шел из Заломного, чтобы успеть на демонстрацию). Вдруг он сердито сорвал с носа золотые очки. Солнечный зайчик от стекол мелькнул в окне ближайшего дома и вырвал из мути комнаты чье-то наблюдавшее за демонстрацией испуганное лицо, глубокую лысину. Наблюдатель нырнул за простенок, а Першин улыбнулся: — Знаю этого чиновника. Мечтает о медали "За усердие". Хребты таким ломать надо!
— Но и свой хребет беречь надо, — вставил Ширяев.
— А в чем дело? — насторожился Першин. По лбу его пробежала серая рябь.
— Мария должна бы встретить нас у моста, но… А вдруг?
— Я тоже опасаюсь, — сказал молчавший доселе железнодорожный врач Сушков. Он зябко поднял свои острые плечи, почти шепотом добавил: — Опасаюсь засады. И тогда многие из нас уже никогда не увидят родных… Не остановить ли нам колонну? Для безопасности, а?
— Этого сделать нельзя, — возразил Ширяев. — В городе подумают, что мы струсили, никто не выйдет на демонстрацию. Лучше вот так: вы, товарищ Першин, ведите колонну, а я побегу вперед… Выясню.
На перекрестке улиц Успенской и Покровской Ширяев столкнулся с Мещаниновым и Шабуровым. На мгновение они задержались у Покровского спуска, а потом все трое заспешили к дому Дьякова.
— Гляди-ка, Федор! — воскликнул Шабуров. — Какой-то молодой рабочий перебегает улицу и к нам навстречу…
— Она, честное слово, это Мария, Ласточка наша! — Ширяев чуть не пустился бегом к ней. — Ну как, ну что?
Ласточка остановилась перед ним, смущенная присутствием двух незнакомцев. По ее тонко очерченному смуглому лицу разлилась розовая отсветь, быстрые черные глаза вопросительно округлились.
— А-а-а, виноват, — сказал Ширяев и кивнул Марии на товарищей. — Не стесняйтесь, наши люди. Те самые товарищи из Севастополя, за поимку которых власти обещали сто рублей.
— Товарищ Гусев?! — Мария осеклась, не зная к кому из двух отнести свое обращение…
— Гусева уже нет, — помогая Марии, возразил Ширяев и показал на Мещанинова: — Ему вручен паспорт на имя Власова. Другой же товарищ — это отец того Васи Шабурова, которому вы помогли добраться до Воронежа… Ну, об этом потом. Доложите, что происходит во дворе Дьякова, почему вы там задержались?
— Сложилась такая обстановка, что пришлось задержаться. Ведь часть лабазников во главе с купчиком Алентьевым настаивала заманить рабочих и сжечь их в заполненной нефтью яме. Другие же, протрезвившись, шумели: "Надо совсем не открывать ворота, а пострелять поверх голов рабочих, вот и разбегутся!" Теперь ясно: лабазники вообще не посмеют стрелять, а наши люди, накопившиеся во дворе, разоружат всех сторонников Дьякова…
— Спасибо за хорошие вести! — сказал Ширяев и тут же покричал Першину: — Давай, Андрей, побыстрее!
Колонна подтянулась, ожила. Над головами, словно маки, цвели флаги, город наполняла песня:
"…духом окрепнем в борьбе,
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе…"
— Не забудьте, товарищи, — напутствовал Ширяев Шабурова и Мещанинова: — После демонстрации вы пойдете вместе с Марией в Ламскую. Там товарищ Федотов даст вам указание относительно непременного выступления на железнодорожной конференции.
С других улиц доносились другие песни.
Телеграфисты и печатники речитативом чеканили ироническую:
"Трепов — мягче сатаны,
Дурново с талантом:
Им свободы не нужны,
Лишь рейтузы с кантом…"
Литейщики завода Лукина гремели басами:
"Борцы идей,
Труда титаны,
Кровавый битвы час настал:
За рану — раны,
За гибель — мщенье, -
Таков борцов завет.
Стар и млад, куй булат,
Твой удар родит
В сердцах пожар…"
Гимназисты и понаехавшие в город студенты, пропустив мимо себя колонны лесопильщиков завода Дьякова, табачников Волчанского и Лавринова, пивоваров Корнева и Малахова, кондитеров Топорова, дружно огласили улицу пародией на музыку и ритм оперетки "Гейша", импровизируя памфлет на царя:
"Перед вами император всей Руси:
Грудь вся в лентах разноцветных
